Виктория и Сергей Журавлевы – Точка после «ять» (страница 2)
Мы вошли в дом, и горничная наверху помогла мне привести сюртук в порядок. Надеясь, что нелепейшее первое впечатление удастся хоть как-то сгладить, я спустился к уже ожидавшим меня родственницам.
В столовой как раз подавали обед: на столе красовались блюда с заливным, солеными рыжиками в масле, жареными рябчиками, горкой лежали теплые пирожки с рубленым сердцем, голубая фарфоровая супница с прозрачной стерляжьей ухой источала божественные ароматы, а разлитый херес золотом блестел в хрустальных бокальчиках.
Некоторое время все мое внимание было поглощено превосходным угощением, тем более что я не ел со вчерашнего вечера.
В конце плотного обеда принесли сласти: янтарное варенье из полупрозрачных райских яблок с хвостиками в стеклянной вазочке, клюкву, перетертую с грецкими орехами, печатные пряники, тонкие слоеные сладкие пирожки, обильно посыпанные сахарной пудрой, серебряный кувшинчик, доверху наполненный свежими сливками, – все это великолепие расставили на багровой набивной скатерти вокруг внушительных размеров самовара, из которого Надежда Кирилловна разливала ароматный чай.
– Вы, Михаил Иванович, в гостинице остановились? – Тетка медленно наполнила чашку и красивым выверенным жестом подала ее мне.
– Да. Это недалеко отсюда, у церкви Иоанна Предтечи, – ответил я и сделал глоток.
– Значит, у Прилепского. Что ж, это хорошо! Там весьма кстати и нотариальная контора рядом. Друг мой, вы не очень стеснены в средствах? А то остановились бы у нас! Комната для вас найдется, да и не чужие мы все-таки. – Вспомнив, видимо, о покойном муже, Надежда Кирилловна тяжко вздохнула и приложила к глазам шелковый платок.
Я поспешил отказаться. Денег у меня было не то чтобы много, но все же в гостинице я мог позволить себе куда более вольное житье, нежели то, что ожидало меня в омраченном трауром купеческом доме. В субботу уже огласят завещание, поэтому больших трат на проживание не предвиделось.
– Вы только, пожалуйста, осторожнее по улицам ходите, – будто прочитав мои мысли о предвкушаемой трехдневной свободе, сказала Надежда Кирилловна. – Сейчас у нас в Замоскворечье воры объявились. Их и раньше-то довольно было, а теперь и вовсе – как ни ночь, то где-то крики: «Караул! Грабят!» А будочным хоть бы что! Даже и не просыпаются, наверное… А вы, Михаил Иванович, и с виду примечательны, и мест здешних не знаете, и по молодости на многие, уж извините за прямоту, глупости способны!
– Не беспокойтесь, тетушка! У меня лишь несколько поручений от матушки и ничего более. – Я, бросив взгляд на Аглаю, молча сидевшую напротив меня, постарался сказать это спокойно и равнодушно.
Надежда Кирилловна мне не ответила, только с сомнением пожала плечами и поставила перед собой чашку с горячим чаем. Потом она вздохнула, завела бесконечно долгий монолог обо всех последних событиях, помешивая сахар тонкой серебряной ложечкой, и ее рассказ сопровождался монотонным постукиванием. Почти в такт ему за окном от налетавшего ветра в стекла бились ветви яблонь.
– Петр Устинович и так-то крепостью здоровья в последние годы не отличался. Водянка его уже несколько лет беспокоила, слаб был, что греха-то таить… – Тетушкина ложка завершила очередной круг, прочертив на чайной глади мгновенно исчезающий след. – А тут еще холера началась в Замоскворечье, вот нас с Аглаей и отправил Петр Устинович к матери моей – проведать старушку, да чтоб подальше были от всей этой заразы…
Тетка повернулась к висящему на стене зеркалу, затянутому черным покрывалом, и всхлипнула, но потом, подавив дрожь в голосе, продолжила:
– Письма от самого приходили ежедневно, и хоть холера его и не обошла, все же он писал мне, что почти поправился. Я даже врачу нашему записочку передала, так он меня уверил, что опасности и нет никакой, что только лишь слабость осталась, да и та несерьезная. Мы уже и в обратную дорогу засобирались, да тут пришло известие, что хозяин-то наш преставился. – Ложечка в теткиной руке задрожала и выбила о фарфоровый край чашки мелкую дробь. – Вот так бывает: кажется, болезнь отпустила уже, так ведь нет – если уж пришла забрать, то наверняка заберет.
Мы с кузиной молчали. Надежда Кирилловна, стиснув руки и качая головой, горестно повествовала:
– Мы с Аглаей сразу домой воротились, верст-то тридцать пути всего будет, а тут! Батюшки! И полиция все в протокол описывает, и курьеры разные шастают, и соболезнующие толпами ходят. Суета сует, а горя-то сколько! Уж как я убивалась-то! Да и плакальщицы на похоронах свою работу знали. Знамо дело, лучших из Замоскворечья позвали. Петр Устинович-то чай не приказчик какой был – купец первой гильдии, да и какой купец-то, ой…
Продолжать свой рассказ Надежда Кирилловна была не в силах. Аглая встала с места, чтобы обнять и успокоить мать, но та отмахнулась, и потому девушка отошла к окну – за стеклом его темнело низкое грозовое небо.
После того как хозяйка дома немного утешилась, разговор пошел на менее тревожные темы: тетка справилась о здоровье моей матушки, о наших самарских делах, о новостях и прочих малозначащих мелочах.
Долгое время наши фамилии избегали тесного общения. Отношения между моей матушкой и дядей были сложными. Характера оба родственника были сурового, оба отличались упрямством и прагматичностью. Началом разлада, как поговаривали, стал брак моих родителей, весьма выгодный для почти разорившихся Савельевых. После свадьбы по настоянию молодой жены мой отец передал дяде внушительную сумму денег, на которые тот позднее сумел перебраться в Москву и достойно устроиться. Когда же удача в делах ему улыбнулась, вести от него стали приходить все реже.
Брак моих родителей оказался вполне счастливым, рос я в родительской любви и заботе. В прошлом году отец мой, Иван Михайлович Барсеньев, скончался, и матушка и я искренне и глубоко скорбели о нем.
Именно на похоронах отца и появился мой дядя Петр Устинович Савельев, встречи с которым были в последние годы крайне редкими. После этого дядя взялся участвовать в нашей судьбе, стал постоянно писать, давать советы, и таким образом брат с сестрою снова сблизились. Именно поэтому, а также опираясь на заверения в дядиных письмах, матушка полагала, что его завещание коснется нас самым заметным образом.
Я уже подумывал о том, как бы найти благовидный предлог, дабы распрощаться с осиротевшим семейством, ибо разговор этот стал мне в тягость. Но тут в передней хлопнула дверь, и в комнату вбежала белокурая девушка в платье гранатового цвета. Она осмотрелась и, сделав вид, что не заметила меня, бросилась к хозяйке дома:
– Надежда Кирилловна, здравствуйте! Ничего, что я без приглашения? Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вам удалось сегодня хоть чуть-чуть сомкнуть глаза? А я все беспокоюсь! Дай, думаю, навещу подругу с маменькой! Ах, вот и Маша уже чашки несет! Не беспокойтесь обо мне, я сама управлюсь. – Говоря это, незнакомка успела обежать вокруг стола, обнять Надежду Кирилловну, чмокнуть Аглаю в щеку и занять свободное место за столом.
Ударил раскатистый гром, и частые капли дождя забарабанили по крыше и окнам.
Я с любопытством разглядывал нежданную гостью. Она была так идеально одета и причесана – как говорят, перышко к перышку! – что это не могло не привлекать внимания. Мягкое, округлое лицо делало ее внешность почти ангельской, но хитрая искорка в глазах и уверенность в каждом движении выдавали непростой и далеко не ангельский характер.
Она же, наливая себе чай, продолжала делать вид, что меня здесь нет.
– Познакомься, Липочка, с нашим дорогим сродственником. – Надежда Кирилловна представила меня девушке, а потом повернулась ко мне. – Наша соседка и моя крестница, Олимпиада Андреевна Егорова.
Затем тетушка отодвинула от себя чашку и поднялась с места.
– Извините, но я вынуждена пойти к себе. Ужасная мигрень… Михаил Иванович, вы завтра к нам обедать! Я отвечаю за вас перед Анной Устиновной, вашей матушкой, и потому двери моего дома для ее сына всегда открыты. – С этими словами хозяйка дома степенно удалилась.
После ухода Надежды Кирилловны разговор пошел куда веселее. Пусть Аглая не стала более разговорчивой, Олимпиада, или Липочка, как ее здесь звали, щебетала без остановки обо всем, что произошло в последние пару дней у множества людей, которых я никогда не имел чести знать. Но все же я был ей благодарен: она привнесла в наше мрачное застолье дух жизни, лета и тепла, и мы с Аглаей, сами того не заметив, немного оттаяли, заразившись Липочкиным озорным весельем. Мы даже прощали ей не всегда смешные и порой грубоватые образы и шутки: нам, казалось, очень хотелось выбраться из царившей в этом доме траурной тени, а наша юная Ариадна, нитью своей беседы выводящая нас из лабиринта черных платьев и завешенных темной тканью зеркал, была так мила, что мы просто обязаны были следовать за ней неотступно.
За окном лил дождь, а мы все разговаривали и пересмеивались. Я вдруг обеспокоился мыслью о том, как бы веселость сидевшей рядом со мной Аглаи не обернулась истерикой в свете всех обстоятельств последнего времени, но кузина моя сейчас вовсе не выглядела человеком, готовым выставлять свои чувства напоказ. Напротив, казалось, все, что она думает, так укромно спрятано в ней, что ее улыбка и произносимые ею слова суть лишь проявление учтивости. И я был ей благодарен, что к множеству занятных историй о происшествиях, случившихся в последнее время с соседями и знакомыми семьи Савельевых, не прибавился ее рассказ о моем появлении в этом доме.