Виктория Холт – Властелин замка (страница 4)

— Производит большое впечатление, — сказал он, возвращая мне рекомендации. Несколько мгновений он в упор смотрел на меня, затем в нерешительности продолжил:

— Я думаю, вы захотите взглянуть на полотна.

— В этом, очевидно, мало смысла, если я не буду с ними работать.

— Возможно, будете, мадемуазель Лоусон.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что вам следует остаться здесь хотя бы переночевать. Вы долго ехали. Я уверен, что вы устали. И если вы такой специалист, — он взглянул на письма в моих руках, — и вас столь высоко оценивают такие уважаемые люди, я уверен, что вы, по крайней мере, захотите увидеть картины. У нас в замке есть великолепные живописные полотна. Их собирали в течение столетий. Уверяю вас, эта коллекция достойна вашего внимания.

— Я уверена в этом. Но думаю, что мне пора ехать в гостиницу.

— Не советую.

— Почему же?

— Она очень маленькая и пища там не из лучших. Я уверен, вам будет удобнее в замке.

— Мне бы не хотелось обременять вас.

— Я все же буду настаивать, чтобы вы здесь остались и позволили мне вызвать горничную, которая проводит вас в вашу комнату. Она готова, хотя, конечно, мы не знали, что окажется предназначенной для дамы. Во всяком случае, это не должно вас беспокоить. Горничная принесет обед в вашу комнату. Потом, я полагаю, вам следует отдохнуть, а позже вы посмотрите картины.

— Вы имеете в виду, что хотите, чтобы я выполнила работу, ради которой приехала?

— Вы могли бы для начала дать нам совет, не так ли?

Я почувствовала такое облегчение, что мое отношение к нему переменилось. Недавняя неприязнь обратилась в симпатию.

— Я постараюсь, господин граф.

— Вы заблуждаетесь, мадемуазель. Я не граф де ла Талль.

Я не могла сдержать своего удивления.

— Тогда кто же?

— Филипп де ла Талль, кузен графа. Итак, вы видите, что не мне вы должны понравиться, а графу. Это он будет решать, доверить вам реставрацию его картин или нет. Уверяю вас, если бы решение зависело от меня, я бы просил вас начать работу безотлагательно.

— Когда я смогу увидеть графа?

— Его сейчас нет в замке и еще несколько дней не будет. Я полагаю, что вы останетесь здесь до его возвращения. За это время вы сможете изучить картины и ко времени его возвращения будете готовы дать рекомендации.

— Несколько дней! — в голосе моем прозвучало уныние.

— Боюсь, что так.

Он подошел к звонку и потянул шнур, а я подумала: «Это отсрочка. Во всяком случае, несколько дней я проведу в замке».

Как я и предполагала, моя комната находилась рядом с главной башней. Оконный проем был так велик, что вмещал две каменные скамьи по обеим сторонам, но сужался до размеров щели. Чтобы выглянуть из окна, мне приходилось вставать на цыпочки; под окном был ров, а за ним деревья и виноградники. Было занятно, что даже когда я думала о неопределенности своего положения, я не могла сдержать своего восхищения домом и его богатствами. Отец был таким же. Самым важным в его жизни были памятники древности, а после них шли картины. У меня картины находились на первом месте, но я унаследовала часть его увлеченности архитектурой.

Не менее живописной, чем оконный проем, была сама комната — несмотря на высокий потолок, она даже среди бела дня оставалась затемненной. Меня поразила толщина стен, хотя я и предполагала, что они должны быть такими; громадный гобелен, покрывавший почти полностью одну из стен, был выполнен в приглушенных переливчато-синих тонах и расписан павлинами — павлины в саду с фонтанами, колоннами, с раскланивающимися дамами и кавалерами, — явно шестнадцатого века. Позади кровати с балдахином был занавес, отодвинув который, я обнаружила альков, типичный для французских замков. Величиною он был с небольшую комнату со шкафом, сидячей ванной и туалетным столиком, на котором стояло зеркало. Мельком я заметила свое отражение и неожиданно рассмеялась.

Да, вид у меня был представительный. Даже внушительный. Вся я в дорожной пыли, шляпа съехала далеко назад и шла мне еще меньше, чем обычно; мои волосы — длинные, густые и прямые, единственная моя гордость — совершенно не были видны.

Служанка принесла горячей воды и предложила холодную курицу и графин здешнего вина. Я с восторгом приняла это предложение и была рада, когда она ушла — ее нескрываемое любопытство и оживление в моем присутствии напоминало мне о всем безрассудстве совершенного поступка.

Я сняла жакет и эту ужасную шляпу. Затем вынула шпильки и распустила волосы по плечам. Теперь я выглядела совсем по-другому — не только моложе, но и беззащитнее. Теперь я могла позволить себе выглядеть напуганной девчонкой, а не уверенной в себе женщиной, маску которой пыталась надеть. Очень важно, как ты выглядишь, и я не должна об этом забывать. Я гордилась своими волосами — темно-русыми с каштановым оттенком, почти рыжими в ярком солнечном свете.

Вымывшись в сидячей ванне с головы до ног, я почувствовала себя посвежевшей. Затем переоделась в серую шерстяную юбку и легкую кашемировую блузку подходящего оттенка. Блузка застегивалась под самую шею, и я уверяла себя, что в ней меня можно принять за тридцатилетнюю женщину — конечно, если подобрать вверх волосы. Я не любила серый цвет. Инстинктивно я чувствовала, что некоторые оттенки голубого, зеленого, красного и бледно-лилового в сочетании с серой юбкой придали бы мне большую выразительность; однако, как бы я ни любила комбинировать цвета в живописи, я не хотела так же экспериментировать с одеждой. Одежда, в которой я работала, была темно-коричневой, простой и строгой, как и та, что носил мой отец — я носила и его жакеты, которые мне были широковаты, но сидели вполне сносно.

Когда я застегивала блузку, в дверь постучали. Я заметила свое отражение в зеркале над столиком: на щеках появился легкий румянец, волосы лежали по плечам до пояса, словно плащ. Я вовсе не была похожа на ту бесстрашную женщину, что вошла в эту комнату.

— Кто там? — спросила я.

— Мадемуазель, ваш обед.

Служанка вошла в комнату. Одной рукой я откинула волосы назад, а другой чуть-чуть отодвинула занавес.

— Пожалуйста, оставьте его здесь.

Она поставила поднос и ушла. И тут я ощутила, как голодна, и вышла осмотреть содержимое подноса. Кусок курицы, ломоть хрустящего хлеба только что из печи, масло, сыр и графин вина. Я тут же села и принялась есть. Как вкусно! Здешнее вино, сделанное из винограда, что растет около замка! После еды и вина меня потянуло в сон. Похоже, оно было крепким; к тому же я устала. Я путешествовала весь предыдущий день и всю ночь; ночью накануне я спала мало и почти ничего не ела.

Сонное умиротворение овладело мной. В любом случае, некоторое время я пробуду в замке и увижу все его сокровища. Я вспомнила другие случаи, когда мы с отцом приезжали в знаменитые дома. Я вспомнила волнение от встреч с редчайшими произведениями искусства, тот свет понимания и восхищения, что был сродни радости творения их создателей. Я была уверена, что что-то подобное ждет меня в замке… если только я смогу остаться здесь и насладиться ими.

Я закрыла глаза и ощутила вновь перестук колес поезда; мысли мои были о жизни в замке и за его стенами. О крестьянах, выращивающих виноградную лозу, их ликовании во время сбора винограда. Интересно, у той крестьянки родился мальчик? И что думает обо мне кузен графа? А может, он уже и думать обо мне забыл? Мне снилось, будто я в картинной галерее, работаю над восстановлением картины, и цвета, что появляются из-под слоя вековой пыли, ни с чем не сравнимы в своем великолепии — изумрудно-зеленый на сером фоне… алый с золотом.

— Мадемуазель…

Я вскочила с кресла и какое-то мгновение не могла сообразить, где я. Передо мной стояла женщина — маленькая, тонкая, морщинка на ее лбу скорее выражала озабоченность, чем раздражение. Пепельные волосы в кудряшках и с челочкой взбиты в тщетной попытке скрыть их немногочисленность. Серые глаза внимательно изучали меня. На ней была белая блузка с маленькими розовыми бантиками и темно-синяя юбка. Руки нервно теребили розовый бантик у воротника.

— Я уснула, — сказала я.

— Вы, должно быть, очень устали. Месье де ла Талль предложил мне проводить вас в галерею, но, может быть, вы еще немного отдохнете?

— О нет, нет. Который час? — Я взглянула на золотые часы, приколотые к моей блузке — они достались мне от матери, — и волосы снова рассыпались по плечам. Я слегка покраснела и откинула их назад, — Я так устала, что заснула. Я ехала сюда всю ночь.

— Конечно. Я за вами вернусь…

— Вы очень любезны. Пожалуйста, скажите, кто вы? Меня зовут мисс Лоусон, я из Англии…

— Да, я знаю. Мы думали, что приедет джентльмен. Меня зовут мадемуазель Дюбуа, я гувернантка.

— Я… не думала… — Я запнулась. Как я могла знать, кто есть кто в этом доме? Мысль о том, что волосы мои распущены, а не уложены в прическу приводила меня в замешательство. Из-за этого я запиналась, что никогда не случилось бы, сохрани я свою обычную суровую манеру.

— Я вернусь за вами… скажем, через полчаса?

— Через десять минут я приведу себя в надлежащий вид и буду счастлива принять ваше любезное приглашение, мадемуазель Дюбуа.

Она перестала хмуриться и очень неуверенно улыбнулась. Когда она ушла, я вернулась в будуар и посмотрела на себя. Ну и вид! Лицо мое пылало, глаза блестели, а волосы совершенно спутались! Я зачесала волосы со лба, заплела их в косу и заколола в тяжелый пучок на макушке. Так я выглядела даже выше ростом. Краска постепенно сходила с лица, глаза стали серыми. Оттенок их менялся в зависимости от цвета моей одежды, так же, как от цвета неба меняется цвет моря. Поэтому мне следовало бы носить зеленое и голубое; но уверив себя, что не в личной привлекательности мое преимущество, и что если я собираюсь завоевать доверие своих работодателей, то должна представлять себя здравомыслящей женщиной, я отдавала предпочтение строгим тонам и суровой манере держаться. Я считала, что для одинокой женщины это оружие в борьбе за выживание. Лицу своему я постаралась придать выражение, не допускавшее никаких вольностей, и к моменту возвращения мадемуазель Дюбуа я была готова играть привычную роль.