Виктория Холт – Властелин замка (страница 35)

— Я не сомневаюсь в вашей правоте.

— Ей понравились игры… рождественские празднества… простые радости этих людей. Я надеюсь, вы не осудите нас за это.

Он пожал плечами и сделал рукой жест, который мог означать все, что угодно.

— Женевьева сегодня должна ужинать с нами, — сказал он.

— Я уверена, она этому обрадуется.

— Мы, конечно, не можем состязаться с Бастидами в радушии, которым вы наслаждались сегодня утром, но все же я приглашаю и вас отужинать с нами… если пожелаете, конечно, мадемуазель Лоусон.

— Благодарю вас.

Он склонил голову в знак того, что беседа окончена; я встала и он проводил меня до двери.

— Женевьева в восторге от вашего подарка, — сказала я ему. — Видели бы вы ее лицо, когда она его развернула.

Он улыбнулся, а я была совершенно счастлива. Я ожидала выговора, а вместо него получила приглашение на праздничный ужин.

Это было просто волшебное Рождество.

Это была первая возможность надеть мое новое платье. Я ощутила странное чувство волнения, словно оттого, что на мне было платье, выбранное им для меня, делало меня совсем другой женщиной.

Но, конечно, он сам не выбирал его. Он просто заказал в Париже платье для женщины, носившей черный бархат. Однако из всего, что я когда-либо носила, этот цвет подходил мне лучше всего. Было ли это случайностью? Или он сделал это намеренно? Мои глаза приобрели зеленоватый блеск, а волосы казались каштановыми. В этом платье я чувствовала себя почти привлекательной.

В приподнятом настроении я спускалась по ступеням и неожиданно лицом к лицу столкнулась с мадемуазель де ла Монелль. Она была очаровательна в нежно-сиреневом шифоновом платье, отделанном зелеными атласными лентами. Ее светлые локоны были высоко схвачены жемчужной заколкой и красиво спускались на плечи, подчеркивая стройную шею. Она посмотрела на меня с некоторым изумлением, словно пытаясь вспомнить, где она видела меня раньше. Видимо, в этом платье я выглядела иначе, чем в поношенном костюме для верховой езды.

— Меня зовут Даллас Лоусон, — сказала я. — Я реставратор картин.

— Вы ужинаете с нами? — в голосе ее было холодное удивление, которое я сочла оскорбительным.

— По приглашению графа, — ответила я ей столь же холодно.

— Неужели?

— Представьте себе, да.

Она внимательно осмотрела мое платье, стараясь оценить его стоимость — кажется, оно удивило ее не меньше, чем приглашение графа.

Она повернулась и пошла впереди меня. Это подразумевало, что даже если граф был настолько эксцентричен, что пригласил в компанию друзей кого-то из своих служащих, в любом случае она не желала знать меня.

Гости собрались в одной из небольших комнат рядом с банкетным залом. Граф был уже увлечен беседой с мадемуазель де ла Монелль и не заметил моего появления, но Филипп тут же направился навстречу мне. Он, видимо, понимал, что я буду чувствовать себя несколько неловко, и ждал меня — еще одно проявление его доброты.

— Вы выглядите весьма элегантно.

— Благодарю вас за комплимент. Я хотела вас спросить, мадемуазель де ла Монелль из той самой семьи, о коллекции картин которой вы говорили?

— Э-э… да. Здесь и ее отец. Но я надеюсь, вы не станете обсуждать это с моим кузеном.

— Конечно, нет. Во всяком случае, маловероятно, что я покину замок и направлюсь в ее дом.

— Вы, может быть, сейчас так думаете, но… если наступит время…

— Да, я запомню это.

К нам подошла Женевьева. На ней было розовое шелковое платье, но выглядела она весьма мрачной — ни намека на девочку, которая не так давно короновала короля дня.

В этот момент объявили о начале ужина, и мы пошли в банкетный зал, в котором сверкающий стол был освещен несколькими канделябрами.

Я сидела рядом с пожилым джентльменом, как оказалось, большим любителем живописи и беседовала с ним. Я поняла, что меня туда посадили, чтобы развлекать его. Подали индейку с каштанами и трюфелями, но мне она не так понравилась, как подобное же блюдо у Бастидов — может быть, потому, что мысли мои были заняты мадемуазель де ла Монелль, которая сидела рядом с графом, и кажется, была поглощена оживленной беседой с ним.

Как глупо с моей стороны было думать, что красивое платье сделало меня привлекательной! И еще глупее было воображать, что он, окруженный множеством очаровательных женщин, станет обращать внимание на мою скромную персону. Вдруг я услышала, как он упомянул мое имя:

— Этому виной мадемуазель Лоусон.

Я подняла глаза и встретила его взгляд, не зная, был ли он действительно мною недоволен или просто развлекался.

Мне показалось, что он был недоволен тем, что я повела его дочь на рождественский обед к его работникам и хотел бы, чтобы меня мучила неизвестность, в какой форме это недовольство будет выражено.

Мадемуазель де ла Монелль тоже посмотрела на меня. Взгляд ее глаз, похожих на голубые льдинки, был холодным и оценивающим. Ее, видимо, раздражало, что уже второй раз за вечер, ее внимание было привлечено ко мне.

— Да, мадемуазель Лоусон, — продолжал граф. — Вчера вечером мы смотрели картину, и то, как вы возродили к новой жизни мою прародительницу, вызвало большое восхищение. Она много лет была спрятана под слоем пыли. Теперь мы имеем удовольствие лицезреть и ее, и ее изумруды. О, эти изумруды…

— Время от времени интерес к ним возрождается, — произнес Филипп.

— И это вы, мадемуазель Лоусон, дали начало новому возрождению.

Он смотрел на меня с шутливым гневом.

— А вы этого не желаете? — спросила я.

— Кто знает? Новая волна интереса может закончиться тем, что мы, наконец, их найдем. Вчера вечером, когда мы осматривали картины, кто-то снова предложил начать поиски сокровищ, и клич был подхвачен. Итак, приступаем к поискам сокровищ. Несомненно, вы должны в этом участвовать.

Мадемуазель де ла Монелль положила свою ладонь ему на руку. — Мне будет страшно бродить по этому дому… одной.

Кто-то ответил, что такое вряд ли допустят, и все, включая графа, засмеялись.

Затем его взгляд снова остановился на мне, глаза его смеялись.

— Конечно, это лишь игра и позже я расскажу вам о ее правилах. Начать придется скоро, потому что мы не знаем, как долго это развлечение продлится. Готье все утро готовил записки.

Через час с небольшим начался поиск сокровищ. Подсказки были написаны на листках бумаги и спрятаны в определенных местах по всему замку. Каждому дали первую подсказку, в которой в зашифрованном виде было написано, где искать вторую; если место удавалось найти, там обнаруживалась стопка бумажек, на одной из которых была написана следующая подсказка; и тот, кто будет достаточно удачлив, чтобы разгадать последнюю загадку, станет победителем.

Пока все читали свои подсказки, поднялся шум, болтовня, раздавались возгласы ужаса. Некоторые гости удалились парами. Я не видела ни графа, ни Филиппа, ни Женевьевы, и чувствовала себя, словно в незнакомом доме. Никто не подошел ко мне. Наверное, они недоумевали, почему женщина, просто работавшая у графа, была приглашена на вечер. Возможно, они считали, что согласно приличиям я должна была справлять Рождество дома, а раз уж я осталась здесь, значит, мне просто некуда ехать.

Я увидела, как молодой человек и девушка, взявшись за руки, выскользнули из комнаты, и сообразила, что цель подобной игры вовсе не в том, чтобы разгадывать загадки, а в том, чтобы дать возможность гостям пофлиртовать вдоволь.

Обратив, наконец, внимание на свою записку, я прочла:

«Принесите присягу, и если вас мучит жажда, выпейте».

После нескольких секунд размышления мне стала понятна игра слов. Присягу приносили при дворе, а во дворе находился колодец.

Через лоджию я прошла во двор; как я и предполагала, на ограде колодца лежал камень, под которым были спрятаны другие подсказки. Я взяла одну и поспешила обратно в замок. После прочтения следующей записки мне пришлось забраться под самую крышу башни. Ради такого случая замок был ярко освещен: на стенах его мерцали светильники по три свечи в каждом.

К тому времени, как я обнаружила уже три записки, игра целиком захватила меня, и я почувствовала азарт, потому что есть что-то завораживающее в поисках сокровищ, — даже шуточных — особенно, если в нее играют в старинном замке. К тому же, из головы у меня не выходила мысль, что предыдущие поиски были настоящими. Представляю, как они искали эти изумруды!

Шестая записка направила меня к темницам, где я была только один раз — с Женевьевой. Лестница была освещена, поэтому я решила, что не ошиблась, вообразив, что найду подсказку где-то внизу.

По ступеням я спускалась, держась за веревку. И вот я в темницах. Нет, я, вероятно, ошиблась — здесь царила темнота. Готье не мог положить записки в таком ужасном месте.

Я уже собиралась подняться по лестнице, когда прямо над своей головой услышала голоса.

— Но Лотер… мой дорогой.

Я отступила в темноту, хотя в этом не было нужды, потому что они и не думали спускаться.

Я никогда не слышала, чтобы граф разговаривал столь ласково:

— Мне придется довольствоваться тем, что ты будешь здесь… всегда.

— Ты подумал о том, как я буду чувствовать себя… живя под одной крышей с тобой?

Я не должна была там стоять, но не могла решить, что мне теперь делать. Если я поднимусь вверх и предстану перед ними, это будет весьма неловкая ситуация. Может быть, они уйдут и никогда не узнают, что я случайно подслушала их. Это, конечно, была мадемуазель де ла Монелль, к говорила она с графом так, словно он был ее возлюбленным.