Виктория Холт – Властелин замка (страница 24)

— Мадемуазель, вы поедете со мной в Каррфур?

— В Каррфур?

— Это дом моего деда. Если вы не согласитесь, мне придется взять кого-то из грумов. Я собираюсь проведать дедушку. Я уверена, ему захочется познакомится с вами.

Если я и была склонна отказаться от такого невежливого приглашения, то упоминание о ее деде решило все.

Из разговоров с Нуну и дневников Франсуазы в моем сознании сложился образ аккуратной девочки с невинными секретами и прелестными манерами. Невозможно упустить случай познакомиться с отцом этой девочки и увидеть дом, где протекала жизнь, описанная в дневниках.

Женевьева сидела в седле с изяществом и непринужденностью, возможными только у тех, кто с детства приучен к верховой езде. Время от времени она показывала мне ориентиры, а в одном месте остановилась, чтобы мы могли издали полюбоваться замком.

Это было впечатляющее зрелище; отсюда лучше была видна симметричность старинных зубчатых стен с узкими бойницами; массивные опоры, цилиндрические башни с острыми коническими крышами. Кругом раскинулись виноградники; видны были шпиль церкви и ратуша, стоявшие словно безмолвные стражи.

— Вам нравится? — спросила Женевьева.

— Великолепный вид.

— Все это принадлежит папе, но никогда не будет принадлежать мне. Мне следовало быть мальчиком. Тогда папа был бы мной доволен.

— Если вы хорошо будете себя вести, он будет доволен вами, — нравоучительно изрекла я.

Женевьева взглянула на меня с презрением, которое я несомненно заслужила:

— Право, мадемуазель, вы разговариваете в точности, как гувернантка. Они всегда говорят не то, что думают. Они говорят: «Делай это, делай то…», но никогда сами не придерживаются этих правил, — В глазах ее появилась искорка лукавства:

— О, я не про Занозу. Она никогда ничего не будет делать. Но некоторые…

Я вдруг вспомнила ту гувернантку, которую она заперла в каменном мешке, и не стала продолжать этот разговор.

Она тронула лошадь и помчалась вперед, волосы ее развевались на ветру, выбившись из-под шляпки. Я последовала за ней.

— Если бы у папы был сын, кузен Филипп был бы здесь не нужен. Как было бы замечательно!

— Я уверена, он к вам хорошо относится.

Она искоса посмотрела на меня.

— Было время, когда я собиралась за него замуж.

— О… понимаю. А сейчас не собираетесь.

Она покачала головой.

— Мне он совершенно безразличен. Разве можно себе представить, чтобы мне хотелось замуж за Филиппа?

— Он намного старше вас.

— На четырнадцать лет, почти вдвое.

— Но я думаю, когда вы станете взрослее, разница в возрасте не будет так заметна.

— Папа против этого. Скажите, мадемуазель, как вы думаете, почему он так решил? Вы ведь такая умная.

— Уверяю вас, я понятия не имею о намерениях вашего отца. Я ничего о нем не знаю.

Пыл, с которым я произнесла эти слова, поразил меня, потому что был совершенно неуместен.

— Итак, вы знаете не все! Хорошо, я кое-что вам расскажу. Филипп был вне себя от ярости, когда узнал, что папа не разрешает мне выходить за него замуж.

Она тряхнула кудрями и улыбнулась не без гордости, а я ответила:

— Возможно, он вас не очень хорошо знает.

Она рассмеялась. — На самом деле, ко мне это не имеет никакого отношения, — заметила она. — Все потому, что я дочь моего отца. Но когда моя мать была… когда моя мать умерла, папа передумал. С тех пор он сильно изменился. Мне кажется, он хотел оскорбить Филиппа.

— Зачем ему это нужно?

— О… просто так, для развлечения. Он ненавидит людей.

— Я уверена, что это не так. Люди не могут ненавидеть… без причины.

— Мой отец — необычный человек, — она говорила почти с гордостью — ее голос непроизвольно дрожал от ненависти, странной ненависти с оттенком уважения.

— Мы все не похожи друг на друга, — быстро сказала я.

Она звонко расхохоталась — я заметила, что она так смеялась, когда говорила об отце.

— Он ненавидит меня, — продолжала она, — понимаете, я похожа на мать. Нуну говорит, что с каждым днем сходство все больше. Я напоминаю ему мою мать.

— Вы наслушались сплетен.

— А по-моему, вы недостаточно к ним прислушиваетесь.

— Это не самый увлекательный способ времяпрепровождения.

Она опять засмеялась:

— Я могу только сказать, мисс, что вы не всегда увлекательно проводите свое время.

Я почувствовала, как вспыхнула от возмущения, — это была чистая правда.

Она показала на меня:

— Вы-то любите сплетничать, мисс. Ничего страшного. Вы мне за это нравитесь. Я бы не вынесла, если бы вы в действительности были такой хорошей и правильной, какой притворяетесь.

— Почему вы не разговариваете со своим отцом нормально?.. Такое впечатление, будто вы боитесь его? — спросила я.

— Его все боятся.

— Я не боюсь.

— Правда, мисс?

— Почему я должна его бояться? Если ему не нравится моя работа, он может указать мне на это, я уеду и никогда больше не увижу его.

— Да, вам легче. Моя мать боялась его… ужасно боялась.

— Она вам так и говорила?

— Словами она этого не выражала, но я знала. И вы знаете, что с ней случилось.

— Не пора ли нам ехать? Мы не вернемся до темноты, если будем зря терять время, — сказала я.

Она умоляюще посмотрела на меня:

— Как вы думаете, когда люди умирают… не обычной смертью, а когда их… Как вы думаете, возможно ли, что они не остаются в своих могилах, а возвращаются и ищут…

Я резко сказала:

— Женевьева, что это вы говорите?

— Мисс, — сказала она, будто звала на помощь, — иногда ночью я неожиданно просыпаюсь в ужасе из-за звуков, которые слышу в замке.

— Дорогая Женевьева, многие время от времени неожиданно просыпаются в ужасе, потому что им снятся дурные сны.

— Шаги… стук… Я слышу их. Я слышу. Я правда слышу. Лежу и дрожу… и жду, что вот-вот увижу…

— Свою мать?