Виктория Холт – Властелин замка (страница 11)

Затем детей отправили играть, и мы вновь заговорили о замке. Возможно, из-за вина — к которому я, конечно, была непривычна, особенно в это время дня — я стала менее сдержанной, чем обычно.

— Женевьева — странная девочка. Совсем не похожа на ваших внуков. Они такие непринужденные, естественные, нормальные, счастливые дети. Возможно, виной тому замок — не лучшее место для воспитания ребенка — Я говорила беззаботно, не волнуясь о последствиях. Мне нужно было узнать побольше о замке, и более всего — о графе.

— Бедный ребенок! — сказала мадам Бастид.

— Да, — продолжала я, — но со дня смерти ее матери прошло три года, и для ребенка это достаточное время, чтобы прийти в себя.

Наступило молчание, затем Жан-Пьер сказал:

— Если мадемуазель Лоусон останется в замке, она скоро все узнает, — Он повернулся ко мне: — Графиня умерла от слишком большой дозы опия.

Я вспомнила девочку на кладбище и неожиданно у меня вырвалось:

— Неужели это убийство?

— Они сказали, что это самоубийство, — уточнил Жан-Пьер.

— Ах, — вмешалась в разговор мадам Бастид, — графиня была такой красивой женщиной.

После этого она вернулась к теме виноградников. Мы поговорили о большом бедствии, которое постигло виноградные плантации Франции несколько лет назад. Тогда лозу поразила виноградная вошь, и Жан-Пьер, весь во власти своего увлечения, заставлял каждого сопереживать ему, когда говорил об этом. Я вообразила весь ужас виноградарей, обнаруживших эту вошь, понимала всю остроту их трагедии, когда решался вопрос о возможном затоплении виноградников.

— Эпидемия охватила всю Францию, — сказал он. — Это было больше десяти лет назад. Так, отец?

Арман кивнул.

— Прежнего процветания удалось достичь не скоро, но надо сказать, Гейяр пострадал меньше других.

Когда я поднялась, чтобы уйти, Жан-Пьер изъявил желание проводить меня. Хотя опасности заблудиться не было, я была рада его компании, сочтя Бастидов людьми в высшей степени приятными и дружелюбными — эти качества я уже научилась ценить. Мне пришло в голову, что в их обществе я сама стала другим человеком — отнюдь не такой холодной и самоуверенной женщиной, какой я предстала перед обитателями замка. Я была словно хамелеон, изменяющий окраску в зависимости от пейзажа. Но это происходило не намеренно и было совершенно естественно. Никогда раньше я не отдавала себе отчет в том, что обычно бессознательно надевала на себя защитную броню, но было очень приятно находиться среди людей, в обществе которых я в ней не нуждалась.

По дороге к замку я решилась спросить:

— Этот граф… он действительно такой ужасный?

— Он очень властный человек… как все истинные аристократы. Его слово — закон.

— В его жизни была трагедия.

— Вы, кажется, сочувствуете ему. Но когда вы с ним встретитесь, поймете, что он меньше всего нуждается в жалости.

— Вы говорили, что смерть его жены сочли самоубийством, — начала я.

Он быстро перебил меня:

— Нам не свойственно обсуждать такие вещи.

— Но…

— Но мы о них не забываем, — добавил он.

Впереди появился замок, огромный и неприступный. Я подумала обо всех мрачных тайнах, что скрывали его стены, и невольно содрогнулась.

— Пожалуйста, не провожайте меня дальше, — сказала я. — Я, наверное, отрываю вас от работы.

Он отступил на несколько шагов и поклонился. Я улыбнулась и повернула к замку.

В тот вечер я легла спать рано, так как накануне не выспалась. Я задремала, и сны мои были смутными, неясными, что было странно, потому что дома меня вообще редко посещали сновидения. Мне снились Бастиды, подвалы, полные вина, и во всех этих снах витала смутная тень умершей графини. Иногда я чувствовала ее присутствие, не видя ее, будто она стояла позади и нашептывала: «Уезжайте. Не связывайте себя с этой семьей». А потом опять смеялась надо мной. Как ни странно, я ее не боялась. Была еще одна туманная тень, которая вселяла в меня ужас — господин граф, будто издалека до меня доносились голоса, звук приближался и становился таким громким, будто кто-то кричал мне прямо на ухо.

Вздрогнув, я проснулась. Кто-то действительно кричал. Внизу слышались голоса и торопливые шаги по коридору. Замок проснулся, хотя до утра было еще далеко. Я спешно зажгла свечу и в ее свете увидела, что было только начало двенадцатого.

Я поняла, что случилось. То, чего все ждали и боялись.

Граф приехал домой.

Я лежала без сна и думала о том, что принесет утро.

Когда я проснулась в обычное время, в замке царила тишина. Я быстро встала и заказала горячей воды. Ее немедленно принесли. Про себя я отметила, что горничная выглядела как-то по-другому. Она явно нервничала: такой эффект произвел приезд графа даже на самую незначительную прислугу.

— Вам принести завтрак как обычно, мадемуазель?

Я удивленно ответила:

— Да, конечно, пожалуйста.

Я подозревала, что все они говорили обо мне, интересуясь моей дальнейшей судьбой. Я оглядела комнату. Наверное, мне больше никогда не придется здесь спать. С грустью я думала о том, что придется покинуть замок, что я никогда не узнаю этих людей, которые так занимали мое воображение. Мне хотелось больше узнать о Женевьеве, постараться понять ее. Хотелось узнать, как воспримет Филипп де ла Талль возвращение его кузена. Хотелось знать, в какой степени Нуну ответственна за своенравность воспитанницы, а также что привело мадемуазель Дюбуа в замок. И, конечно, еще были Бастиды. Я мечтала сидеть в той уютной комнате и беседовать о винограде и замке. Но самым заветным желанием было познакомиться с графом — не просто увидеть его однажды, чтобы получить отказ, но больше узнать о человеке, который по мнению окружающих был повинен в смерти своей жены, даже если не своей рукой дал ей яд.

Принесли завтрак, но есть мне не хотелось. Однако никто из них не должен был понять, что я от испуга не могла есть, поэтому я, как обычно, выпила две чашки кофе и съела горячий рогалик. Затем я отправилась в галерею.

Работать было нелегко. Я уже подготовила свое заключение, которое, как оказал Филипп де ла Талль, передадут графу по его возвращении. Когда я передала ему бумагу, он улыбнулся и заметил, что выглядела она вполне профессионально. Я была уверена: он питал надежду, что граф оценит ее по достоинству, отчасти потому, что взял на себя смелость позволить мне остаться, отчасти из-за присущей ему доброты — он хотел, чтобы я получила работу, ибо в разговоре с ним я невольно выдала, как я в ней нуждалась. Насколько я поняла, этот человек старался помочь ближнему, если, конечно, это не доставляло ему особых неудобств.

Я представила себе, как граф получает составленное мной заключение, как ему сообщают, что вместо мужчины приехала женщина. Но, по правде говоря, картина была весьма туманной: перед моими глазами стоял только высокомерный человек в белом парике и короне, напоминающий портрет Людовика XIV или XV. Король… Властелин Замка.

В своей записной книжке я постаралась отметить все дефекты, которые обнаружила, работая над картинами. Если он позволит мне остаться, говорила я себе, я буду так поглощена работой, что, убей он хоть двадцать жен, мне будет все равно.

В галерее была одна картина, которая привлекла мое особое внимание. Это был портрет женщины в костюме восемнадцатого века — середины или, может быть, чуть более позднего периода. Он интересовал меня не только из-за мастерства художника — в галерее были картины лучшей работы — но потому, что, хотя картина была более поздней, чем большинство из коллекции, сохранилась она гораздо хуже. Лак слишком потемнел, а вся поверхность была испещрена крапинками, словно сыпью.

Я как раз внимательно рассматривала картину, когда позади меня послышались шаги. Я обернулась и увидела, что в галерею вошел незнакомый мужчина и теперь стоял и смотрел на меня. Я почувствовала, как сердце мое заколотилось и ноги задрожали. Я сразу поняла, что встретилась наконец лицом к лицу с графом де ла Таллем.

— Насколько я понимаю, вы — мадемуазель Лоусон, — сказал он. Даже голос его был необычным — глубоким и холодным.

— А вы — граф де ла Талль?

Он поклонился, но не подошел ко мне, рассматривая меня из другого конца галереи и его манера держаться была под стать его голосу. Я отметила, что он высок и на редкость худощав. В его облике было определенное сходство с Филиппом, но полностью отсутствовала присущая Филиппу мягкость. Он был более темноволосым, чем его кузен; высокие скулы на узком лице придавали ему почти сатанинское выражение. Глаза его были очень темными — иногда они казались почти черными, — как я убедилась позднее, это зависело от его настроения. Веки тяжелые, орлиный нос придавал лицу выражение высокомерия, подвижный рот отражал все движение души. Но в тот момент я видела перед собой лишь высокомерного Властелина Замка, от которого зависела вся моя судьба.

Одет он был в черный костюм для верховой езды с бархатным воротником, белый шейный платок оттенял бледное, почти жестокое лицо.

— Мой кузен сообщил мне о вашем приезде, — он соизволил направиться ко мне и шел так, как мог бы идти король через зеркальный зал.

Самообладание мгновенно вернулось ко мне и я снова была во всеоружии, что было моей обычной реакцией на надменность окружающих.

— Я рада, что вы вернулись, господин граф, — сказала я, — потому что вот уже несколько дней жду решения — пожелаете ли вы, чтобы я осталась и выполнила работу.