Виктория Холт – Расколотая корона (страница 10)

— Но…

— О, тебе еще не исполнилось и двенадцати, а я видел куда больше зим. Но годы не имеют значения. Во мне ты нашла бы очень любящего мужа.

— Но у вас есть королева, милорд. Мать Ричарда.

— Известно, что короли избавлялись от королев, которых не любили.

— Разве вы не любите королеву?

— Я ненавижу королеву, Алиса. Я ненавижу ее так же сильно, как начинаю любить тебя.

Он пристально смотрел на нее. Теперь она не боялась. Она была взволнована. Он пытался сдержать растущее в нем желание. Не смог. Она была дитя. Она была обручена с Ричардом и была дочерью короля Франции. Даже он не мог забавляться с дочерью короля, как с какой-нибудь девкой из кухни. У него бывали девушки и моложе, хоть он всегда получал больше удовольствия от зрелых женщин. Он не помнил, когда кто-либо приводил его в такой восторг — не помнил со времен первой встречи с Розамундой. А ведь она была ненамного старше Алисы. Розамунда его разочаровала; она его подвела, чего он от нее никак не ожидал.

— Алиса, — сказал он, — если бы я любил тебя, как думаешь, ты смогла бы полюбить меня?

— Я должна, — ответила она, — ведь вы отец Ричарда и станете моим.

— Нет, я имел в виду не как отец.

— Как же тогда, милорд?

Не кокетство ли он уловил в ее взгляде? Если так, если эта невинность была немного притворной, его решимость рассыплется в прах; он сначала сделает, а потом подумает. Людовик куда охотнее увидел бы свою дочь королевой Англии, нежели герцогиней Аквитанской, кем она станет, выйдя замуж за Ричарда.

Он прижался лицом к ее лицу, и его рука легла на ее зарождающуюся грудь.

— Тебе приятно, когда тебя так ласкают?

— Да, милорд.

— И что это я тебя ласкаю?

— Да, милорд.

— Я, а не кто-то другой?

Она кивнула.

— Почему так?

— Потому что вы король, наш господин и повелитель.

— Весьма достойный ответ, — сказал он со смехом. — И ты готова повиноваться мне во всем?

— Да, милорд.

— И делать все, что я попрошу?

— Ну да.

— Алиса, — прошептал он, — мне кажется, ты очень мудрая девочка. Ты кое-что знаешь о том, как устроен мир, не так ли?

— Немного, милорд.

— И, ручаюсь, хотела бы знать больше. Алиса, я стану твоим наставником.

Соблазнив ее мягко и искусно, он почувствовал легкие укоры совести. Но он быстро их успокоил, напомнив себе, что позаботится о девочке. Он непременно разузнает, сможет ли он развестись с Алиенорой, и если да, то сделает Алису своей женой. Ее невинность была восхитительна; заставить ее обожать его не составит труда. Он научит ее всему, как научил Розамунду, и если он женится на ней — что вполне возможно — ей не придется терзаться мыслями о грехах. А если нет, что ж, тогда в свой срок она достанется Ричарду.

Но он не хотел и думать о том, что она будет принадлежать кому-то, кроме него.

Он любил свою маленькую доверчивую Алису. Она была именно тем, что ему было нужно сейчас; с ней он мог забыть об испытании, которое его ждало. Он мог забыть о разочарованиях, раздражении и тревоге, которая начинала расти в нем из-за сыновей.

— Моя милая Алиса, — прошептал он ей на прощание, — это наш секрет. Никому не говори о том, что произошло между нами. Я доверяю тебе. И однажды, очень скоро, ты станешь моей королевой, я возложу на твою голову корону, и мы будем повсюду вместе.

Она была вне себя от восторга. Он был таким могущественным, таким умным. Ричард, насколько она успела его узнать, ей не очень нравился. Но король спасет ее от этого брака. Конечно, спасет. Он сам на ней женится.

Глава III

КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА

Король отправился в Нормандию в сопровождении сына, который почти не скрывал своего недовольства. Юноша был явно угрюм, но мысли его отца были заняты слишком многими другими делами, чтобы он всерьез беспокоился о Генрихе Молодом.

Он не мог перестать думать об обожаемой Алисе и о том, каким удовольствием будет к ней вернуться. Он заберет ее из детской и поселит во дворце. Разумеется, придется соблюдать некоторую тайну. Он должен был думать о Розамунде, которой по-прежнему был предан; но Розамунда должна была знать, что он не смог бы на ней жениться, даже если бы развелся с Алиенорой, хотя однажды он подумывал об этом и упоминал в разговоре с ней. Возможно, он был неправ, и именно из-за этого она стала одержима мыслью, что живет во грехе. Он с нежностью вспоминал многие моменты их отношений. Он все еще нуждался в Розамунде, но Алису он желал с такой силой, что ее невозможно было сдержать. Алиса, дочь старого Людовика, короля Франции! Этого старого монаха! Это его по-настоящему забавляло. Алиса — зачатая не в страсти, а из долга перед Францией произвести на свет дитя. И это совершенное создание было рождено для его удовольствия. «Если я сделаю ее королевой Англии, Людовик не будет возражать». Лишь Алиенора стояла на его пути. Вполне возможно, что Алиенора и сама хотела бы снова выйти замуж. Она всегда была очень энергичной женщиной. Чем она занималась в Аквитании в окружении своих трубадуров? Скольких из них она брала к себе в постель? Женщины вроде Алиеноры никогда не бывают слишком стары.

Но были и другие, менее приятные дела, отвлекавшие его от мыслей о будущем, в котором есть услужливая Алиса, но нет вечно недовольной Алиеноры, а на заднем плане маячит покорная и все понимающая Розамунда.

Едва он высадился в Нормандии, как от кардиналов Теодвина и Альберта прибыли послания о том, что они ждут его в монастыре Савиньи.

В дурном расположении духа, так что все боялись к нему приблизиться, чтобы не попасть под горячую руку из-за малейшей оплошности, король поскакал в монастырь. То, что его, короля Англии, так вот вызывают, было немыслимо. И все же это было так. Приходилось признать, что в христианском мире Папа был могущественнее короля Англии. Разве не в этом состояла суть ссоры между ним и Томасом Бекетом?

Внутренне он проклинал Папу, холодно приветствуя кардиналов. Он проделал долгий путь, раздраженно сказал он им, и с большими неудобствами, чтобы их увидеть. Он был занят важным походом в Ирландии. Из уважения и почтения к Его Святейшеству он прибыл, но хотел бы, чтобы они без промедления изложили, чего желает от него Папа, ибо дела государственной важности требуют его внимания.

— Это, — сказал ему кардинал Теодвин, — дело первостепенной важности, милорд король. Оно касается не вашей земной власти, но самого спасения вашей души.

Генрих был несколько потрясен. Он ни на мгновение не сомневался, что сможет выстоять в любой земной буре, но мысль о неведомом могла вселить страх в кого угодно; и, ведя такую жизнь, как он мог быть уверен, что в любой день не столкнется со смертью лицом к лицу? Она всегда была рядом на поле брани, и король мог в любой момент стать жертвой копья или стрелы убийцы. Каждую ночь, ложась в постель, он имел все основания опасаться, что больше не увидит дневного света.

Томас был сражен в самом расцвете духовной славы. Будь проклят Томас! От него не было спасения.

— Что от меня потребуется? — прорычал он.

— Необходимо будет понести некую епитимью.

— Епитимью! Мне! По какой причине? Вы считаете меня виновным в этом убийстве?

— Те, кто совершил это деяние, были вашими людьми. Они действовали по вашему приказу.

— Я не отдавал такого приказа и не позволю говорить, будто отдавал.

— Милорд, вам необходимо будет поклясться в этом.

— Необходимо! Кто устанавливает такие правила? Вы забываете, сир, что говорите с королем Англии.

— Мы действуем по указанию Его Святейшества Папы.

— Говорю вам, я здесь хозяин.

— Мы прибыли от духовного владыки всех нас, — ответили кардиналы.

— Я бы напомнил вам, что это мои земли, и вам было бы разумно об этом помнить.

Он изо всех сил пытался сдержать гнев. Он чувствовал, как кровь приливает к голове.

Кардинал Альберт сказал:

— Мы оставим вас, милорд, чтобы вы обдумали, что следует предпринять. Завтра мы снова посовещаемся.

В отведенной ему келье он сжимал кулаки и кусал их, пока на коже не проступили красные и синие следы от зубов.

— Клянусь дланями, очами и зубами Господними! — вскричал он. — Томас, ты и мертвый не даешь мне покоя. Видит Бог, лучше бы я никогда тебя не видел. Почему ты не мог умереть в своей постели?

Он был слишком мудр и проницателен, чтобы поверить, будто сможет бросить вызов Папе. Если он это сделает, то, как только он покинет Нормандию, начнутся мятежи. Ему придется остаться здесь, чтобы держать их в узде. А что будет твориться в Англии, пока он этим занят? Там у него были свои враги. Отлучение от церкви, потеря земель. Нет, он должен быть мудр. Выбора не было. Он должен уступить.

На следующий день он встретил кардиналов уже в более смиренном настроении.

— Что ж, — воскликнул он, — чего вы от меня желаете?

— Мы желаем вот чего, милорд. Вы должны, держа руку на Святом Евангелии, поклясться, что не приказывали и не желали смерти Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского.

Генрих задумался. Конечно, он желал этого. Кто бы не желал смерти человека, причинявшего столько хлопот? Он спрашивал у своих рыцарей, почему они не избавят его от этого надоедливого клирика. «Но, — заверил он себя, — я не желал убийства Томаса. Он был моим дорогим другом, и, видит Бог, я бы не хотел, чтобы его так жестоко убили в соборе».

Он взял в руки Евангелие. «Это правда, Томас, — подумал он. — Хотел бы я, чтобы мы снова были вместе, как в былые времена, когда мы странствовали по стране. Я всегда этого хотел. Лишь когда ты стал моим архиепископом, между нами начались эти распри».