Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 80)

После первой, почти невыносимо эмоциональной встречи, они беседовали и строили планы на будущее.

— Теперь ничто не разлучит нас, — заявила Герцогиня. — Я буду навещать тебя постоянно, и мы найдем выход из этой беды.

— Дражайшая Маман, — ответила София Доротея, — это самый счастливый день в моей жизни с тех пор, как…

— Ну-ну, — сказала Герцогиня. — Больше никаких слез. Это счастливое событие. Я должна рассказать тебе новости о Кнезебек.

— Бедная Кнезебек. Я слышала, ее тоже арестовали.

— Бедное дитя, да. Ее отправили в Шварцфельс и заточили там. Но ее сестра, фрау фон Метш — смелая женщина. Как только она узнала, где находится ее сестра, она решила вызволить ее из тюрьмы. С бедной Кнезебек обращались сурово — плохо кормили, плохо одевали и держали в холодной, унылой камере. Бедняжка, должно быть, почти лишилась рассудка. Ты же знаешь, как она любит волнения. Тюрьма была полуразрушена, но это оказалось удачей: когда обвалилась крыша, чинить ее прислали кровельщика. Фрау фон Метш предложила кровельщику награду, если он поможет, и, ремонтируя крышу, он спустил Кнезебек веревку, которой она обвязалась; затем он вытащил ее наверх и спустил по стене на свободу.

— Моя дорогая, милая Кнезебек! С ней все было в порядке?

— Да. Оказавшись на свободе, она добралась до Вольфенбюттеля, где ей были только рады помочь. Георг Людвиг пришел в ужас, потому что поначалу считали, будто она таинственным образом исчезла, и народ возмутился, говоря, что Георгу Людвигу указали на ошибочность его поведения. Услышав, что она в Вольфенбюттеле, он пришел в ярость и удвоил стражу здесь, в Альдене, опасаясь, что кто-то попытается спасти и тебя.

— Надеюсь, она будет там счастлива.

— Она скучает по тебе. Она постоянно говорит о тебе, о том, как дурно с тобой обошлись; она говорит, что никогда не перестанет возвещать о твоей невиновности и привлекать внимание к жестокости Георга Людвига.

— Хорошо иметь друзей.

— Кнезебек всегда будет другом. Она была неосмотрительна, она была импульсивна, и я всегда боялась, что она толкает тебя на безрассудство; но она всегда будет верна.

Как быстро пролетали эти визиты! Но впереди всегда маячила новая встреча, и эти дни становились самыми светлыми мгновениями их жизни.

В последующие несколько лет произошли два события, утешившие Софию Доротею. Ее сын, Георг Август, под влиянием бабушки, герцогини Целльской, стал защитником матери, что привело в ярость Георга Людвига и ожесточило его против сына. С той поры их отношения дали трещину, переросшую в открытую вражду. Георг Август походил на мать; он был красив и унаследовал ее прекрасные глаза. Однажды во время охоты он ускользнул от свиты и во весь опор помчался в Альден, где потребовал опустить подъемный мост. Когда комендант спросил, кто он, юноша громко крикнул: «Я Кронпринц Ганновера, приехал повидать свою мать!»

Комендант отказался опустить мост, но юный Принц не отступал. София Доротея вышла на балкон, и долгое время мать и сын стояли, не сводя друг с друга глаз.

— Я никогда, никогда не забуду вас! — крикнул Георг Август. — Я всегда буду защищать вас!

А София Доротея стояла, и слезы застилали ей взор, скрывая сына из виду.

Но вскоре подоспела свита; его схватили и увезли обратно в Ганновер, где его ждало суровое наказание от отца.

Но это событие навсегда осталось в памяти, озарив ее печальную и одинокую жизнь.

Французские и польские войска вторглись в страну и подошли к Альдену. Герцогиня Целльская заявила, что дочери там небезопасно, и умоляла Георга Вильгельма написать Курфюрсту и сообщить, что дочь перевезут в Целле, где семья будет держать ее под стражей.

Георг Вильгельм колебался, но Элеонора была тверда, и в конце концов он уступил.

Это был день, полный смешанных чувств — счастья и скорби. Стоять в старых комнатах, где она знала столько радости... быть дома... как она всегда мечтала.

Но она по-прежнему оставалась пленницей, и Георг Вильгельм отказался видеть ее.

— Не тревожься, Маман, — сказала София Доротея. — Думаю, встреча принесла бы нам обоим лишь боль. Я предпочитаю помнить доброго папа из моего детства, которого любила и которому доверяла. Он переменился ко мне в то ужасное утро дня рождения... и я не хочу думать о нем таком, каким он стал теперь.

Так они старались извлечь все возможное из этой передышки; Герцогиня баловала дочь и всячески стремилась сделать ее счастливой.

— Если бы мои дети были со мной здесь, в Целле, я могла бы счастливо провести остаток своих дней с тобой, Маман, — сказала она.

Но, конечно, такое счастье не могло длиться вечно. Георгу Людвигу не нравилось, что она так близко. Более того, жители Целле знали о ее присутствии и выказывали ей свою любовь.

— Не доверяйте этой француженке, — предупреждала герцогиня София.

София Доротея должна вернуться в Альден, приказал Георг Людвиг.

— Она слишком больна, — ответила герцогиня Целльская. — Я должна выходить ее.

Герцогиня София в то время стала одержима одной идеей. Маленький герцог Глостер, сын принцессы Анны, умер; теперь между ней и троном Англии стояла только Анна, ибо София не верила, что англичане когда-либо признают своим Королем сына католика Якова. Она называла себя Наследницей Англии. Вильгельм был болен; Анну приходилось носить почти повсюду из-за подагры и водянки. Никто из них не мог произвести на свет наследника.

— Я все же умру счастливой, — заявляла София.

Так шло время, и София Доротея провела в Целле год, хотя за это время ни разу не говорила с отцом — и не видела его. А затем Георг Людвиг отказался слушать оправдания.

Она должна вернуться в Альден.

Это пребывание в Целле глубоко повлияло на Георга Вильгельма. Он чувствовал себя отрезанным от жены и дочери, и оттого что София Доротея была в родном доме, оттого что он слышал голоса в ее старых покоях — а иногда и смех, — он с тоской размышлял о счастье давно минувших дней, когда в его жизни не было никого важнее жены.

Она была по-прежнему прекрасна — но как далека. Он помнил, как сияли ее глаза, когда она улыбалась ему. Теперь ее взгляд был холоден. Она сказала, что никогда не простит его за то, как он обошелся с их дочерью, и не бросала слов на ветер. Он чувствовал себя одиноким. Эрнст Август, брат, к которому он питал особую привязанность, умер; и с годами он видел, насколько счастливее он был бы, если бы вел себя иначе. Он больше не обсуждал с Элеонорой дела Целле; она была отстранена и не проявляла к ним интереса. Порой он не видел ее днями, но остро ощущал ее присутствие; и временами, когда он чувствовал себя особенно старым и немощным, и тоска овладевала им, ему хотелось вернуться в то утро дня рождения, более двадцати лет назад, когда из-за своей слабости он разрушил собственное счастье, а также счастье жены и дочери.

Бернсторф все еще был его первым министром, и Георг Вильгельм так и не узнал, что тот находится на содержании у Ганновера; он все еще прислушивался к нему; его все еще можно было убедить. Он полагал, что слишком стар, чтобы менять министров. Но он все больше обращался к жене; и хотя он не признавал своего раскаяния, он говорил об их дочери.

— Бедное дитя, — говорил он. — Моя бедная маленькая девочка.

Элеонора с жаром поворачивалась к нему, но он знал, что ей нужны не его дружба, не его общество, не его любовь; ей нужна была лишь его помощь их дочери.

Он добавил кодицилл к своему завещанию и показал его жене.

— Когда я умру, — сказал он, — наша дочь станет одной из богатейших наследниц в мире.

— В этом мало проку, пока она пленница, — был ответ Элеоноры.

Он схватил жену за руку и умоляюще посмотрел на нее.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться ее освобождения.

Он увидел радость на ее лице; ему захотелось обнять ее; он хотел видеть ее счастье от того, что между ними все станет как в молодости. Но он знал, что она думала не о нем; перемена в его отношении радовала ее лишь тем благом, которое она могла принести Софии Доротее.

Он посетит Альден. Он поедет к дочери; он скажет ей, что подвел ее как отец, но теперь все изменилось.

Бернсторф умолял его одуматься. Разумно ли это? Не следует ли сначала посоветоваться с Ганновером? Против него будет не только Георг Людвиг, но и герцогиня София.

Георг Вильгельм колебался. Он чувствовал себя неважно, ведь он был, в конце концов, стариком семидесяти лет.

— Подождите хотя бы, Ваше Высочество, пока погода не станет более милосердной.

— Я немного подожду, — сказал Георг Вильгельм. — Но я полон решимости освободить дочь.

Бернсторф склонил голову. Ганновер не желал вмешательства со стороны Целле. Он доложил обо всем Георгу Людвигу. Графиня фон Платен теперь не имела никакого значения; она находилась в Монплезире, никогда не выезжая, страдая, как говорили, от ужасной болезни, терзавшей ее тело болью и уже ослепившей ее. Он слышал, что она бродила по дому, через комнаты, где когда-то устраивала столь пышные приемы, бормоча имя Кёнигсмарка.

Георг Вильгельм так и не поехал к дочери. Планируя визит, он простудился; он тяжело заболел, и Элеонора ухаживала за ним. Он умер, моля ее о прощении за свою слабость.

Она поцеловала его холодное лицо и подумала о том красивом возлюбленном, которым он когда-то был, о счастливых днях давнего прошлого, и ее охватило горе — не столько по нему, поняла она, сколько по утраченному идеалу и от осознания того, что дочь лишилась всего, что могла дать ей так долго отвергаемая поддержка отца.