Виктория Холт – Принцесса Целльская (страница 8)

Его назвали Георг Людвиг.

РОМАН В БРЕДЕ

Георг Вильгельм не находил себе места. Возвращаться в Венецию желания не было. Он был волен ехать куда угодно, ведь Эрнст Август и София исправно исполняли долг перед Вельфами. У них было уже двое сыновей: Георг Людвиг рос здоровым, хотя и на редкость уродливым, а в детской к нему присоединился маленький Фридрих Август.

Было забавно наблюдать за Эрнстом Августом в роли отца и главы дома. Как он переменился! Он больше не смотрел на Георга Вильгельма снизу вверх, как бывало прежде. Он стал человеком амбициозным, готовым утверждать положение, которое обрел, заняв место брата, и стремившимся обеспечить маленькому Георгу Людвигу достойное наследство.

Недавно он получил Епископство Оснабрюк — ту самую кафедру, что была основана Карлом Великим. Выбор странный, но по условиям Вестфальского мира князья-епископы Оснабрюка должны были чередоваться: католик, затем лютеранин; и лютеранского епископа капитул избирал из дома Брауншвейг-Люнебург. Так пал жребий на Эрнста Августа, и поскольку эта должность приносила власть и богатство, он с радостью ее принял. Он тут же перевез семью в замок Ибург, решив сделать его своей резиденцией.

Он наслаждался жизнью. «Надо было заставить его заплатить мне за то, что было сделано, — размышлял Георг Вильгельм. — Никакой жертвы он не принес».

Они отдалялись друг от друга. Эрнст Август стал типичным семьянином, Георг Вильгельм — закоренелым холостяком. Единственной чертой, объединявшей их, была глубокая чувственность, ибо, хотя Эрнст Август и был женат, верным мужем он отнюдь не являлся. Он исполнял долг перед Софией, давая ей возможность рожать детей, но не стоило ожидать, что одна женщина сможет удовлетворить его полностью. Он был полон решимости жить своей жизнью и дал понять: хотя подданные будут оказывать Софии всяческое уважение, а сама она вольна управлять домом как полновластная хозяйка, ему должно быть позволено идти своим путем. София это понимала; она никогда не жаловалась на его любовниц; она распоряжалась детьми и хозяйством и была королевой в своих владениях. Что ж, она не станет требовать невозможного.

Итак, Эрнст Август преуспел. Ему даже удавалось немного путешествовать — хотя и не слишком далеко, и не слишком долго. Он видел, что Георг Вильгельм ничего хорошего не добивается своими постоянными отлучками. Сам он любил охоту, еду, выпивку и женщин. Пока он мог получать всё это и растить семью, он был доволен.

Иное дело Георг Вильгельм. Беспокойно порхал он по континенту, пока наконец не прибыл в Бреду, прослывшую приютом изгнанников, ибо в этом приятном городе они собирались вместе и жили безрассудно и с надеждой, как и свойственно изгнанникам.

В Бреде сложился королевский круг — там обосновались изгнанные принцы и принцессы, короли и королевы, а также знать, имевшая причины покинуть родину. Кто-то был богат, многие бедны; и те, кто не мог соперничать с богатыми хозяйками салонов при дворе Реставрации в Англии или с блестящей роскошью Версаля, обустраивали дома в Бреде. Они довольствовались тем, что оказывали гостеприимство особам, ныне пребывающим в тени, но полным надежд вернуть власть — в каковом случае те, возможно, вспомнят друзей своих скудных дней.

Мать Софии, бывшая королева Богемии, живала в Бреде; бывал здесь и принц Уэльский Карл, ныне вернувшийся в Англию, где, по его словам, его встретили так тепло, что, должно быть, он сам виноват в столь долгом отсутствии.

По улицам громыхали кареты бывших великих или почти великих; дамы, одетые по последней французской моде, отвечали на приветствия галантных кавалеров, проезжая мимо. Каждый день, казалось, давал повод для какого-нибудь блистательного бала или маскарада. Жители Бреды гордились своим иностранным населением, принесшим городу такое процветание.

Георга Вильгельма приняли радушно. Он не был изгнанником, а приехал исключительно ради удовольствия; слуги подыскали ему достойное жилье, и уже в первые дни он получил послание от принцессы Тарентской с приглашением на бал.

Георг Вильгельм был в восторге. Бреда успокаивала его; здесь царили изящество и шарм, словно прямиком из Версаля. Это отличалось от Венеции. Климат был не столь мягким; не хватало романтических каналов и прелести маскарада, завершающегося на площади Святого Марка; но в Бреде витал дух возбуждения, которого недоставало Венеции, и он чувствовал, как поднимается настроение. Пока слуги одевали его к балу, он осознал, как мудро поступил, передав всё Эрнсту Августу. Свобода стоила любой цены.

Бал был великолепен, и принцесса встретила его весьма бурно.

— Мой дорогой, дорогой герцог! — воскликнула она, протягивая обе руки для приветствия. — Какое удовольствие! Мы теперь почти родственники. Вы и впрямь поступили дурно, отвергнув мою племянницу. Вы удивлены. Разве вы не знали, что герцогиня София — моя племянница?

— Невероятно. Я полагал, вы сестры.

— Ну вот, вы мне льстите. Или замужество так состарило милую Софию? Я слышала, у нее два чудесных мальчика! Как счастлив, должно быть, дорогой епископ! А вы… о нет, вы прирожденный холостяк и, похоже, намерены им и оставаться. Надеюсь, вы не планируете скоро покинуть Бреду. Помните, мы оба немцы. В конце концов, француженка я только по мужу. Но вы встретите здесь восхитительных людей… восхитительных…

Она уже была готова приветствовать следующего гостя, и он прошел дальше. Какие чарующие женщины! Он танцевал, расточал лесть, и всё это напоминало сотню других балов, на которых он бывал, пока не встретил Элеонору.

Она была высока, и ее темные густые волосы были высоко уложены на голове, лишь один локон спадал на плечо; у нее был ослепительный цвет лица и сверкающие темные глаза; и Георга поразили ее полные достоинства манеры, редкие для столь юной особы, и скромность, которая встречалась еще реже.

Она говорила по-немецки, как иностранка, и по акценту он понял, что она француженка.

Принцесса представила его ей.

— Позаботьтесь о моей маленькой фрейлине, — сказала она, — а она проследит, чтобы позаботились о вас, ведь это ваш первый визит к нам, и мы хотим, чтобы он стал предвестником многих других.

Возможно, она немного лукавила. Возможно, думала о его репутации любителя любовных интриг и о добродетели Элеоноры; но и она, и эти двое были поражены тем, что случилось в ту ночь.

Они танцевали и разговаривали. Те, кто хорошо знал Георга Вильгельма, удивились бы, ибо манера его изменилась. В голосе появилась мягкость, какой прежде не бывало. В его замечаниях отсутствовали двусмысленности; он не планировал кратчайший путь к желанной цели. Не то чтобы она его не восхищала; напротив, он никогда еще не был так очарован; но с первого мгновения их встречи это приключение стало не похоже ни на что, что он знал ранее. Он отвел ее в альков, слегка скрытый листвой, где, как он сказал, они могли бы поговорить с удобством. Он хотел знать, почему она в Бреде, как давно она здесь, сколько намерена оставаться и что ее сюда привело.

— Я была при французском дворе, — сказала она, — но мы гугеноты.

— Значит, в изгнании? — спросил он.

Она кивнула.

— И вы мечтаете вернуться?

— Не при нынешнем положении дел. Это было бы неразумно.

— Значит, вы живете здесь, в доме принцессы.

— Она так добра к нам.

— К вам… и к другим?

— К моей семье. К моему отцу и сестре Анжелике.

— Им следовало назвать вас Анжеликой, — сказал он ей. — Это имя вам подошло бы. Хотя ваше мне нравится больше. Впрочем, пожалуй, любое имя, будь оно вашим, стало бы прекрасным просто поэтому.

— Вы любите делать комплименты.

— А вы — получать их, хотя знаю, вы, должно быть, устали от них.

— Больше всего я люблю правду, — ответила она.

— Возможно, мне позволят познакомиться с вашим отцом и сестрой.

— Уверена, они будут рады. Мой отец — Александр д'Эсмьер, маркиз д'Ольбрёз.

— Думаете, ему будет приятно принять меня?

— Он всегда рад принимать друзей принцессы Тарентской. Она была так добра к нам. Обилие друзей помогает унять… тоску по родине.

— И вы страдаете от нее?

— Немного. Хотя, пожалуй, не так сильно, как отец. Легче покидать дом, когда ты молод. Думаю, он часто видит во сне Пуату. Он хотел бы вернуться. Но как? Его поместья были конфискованы после отмены Нантского эдикта, когда правительство начало преследовать гугенотов.

— Должно быть, это печально для вашей семьи, но я могу лишь радоваться, ведь это привело вас сюда.

Она была совершенно очаровательна, и, оправившись от первого потрясения — оказаться рядом с самой красивой и привлекательной молодой женщиной, какую он когда-либо встречал, — он начал гадать, как скоро сможет сделать ее своей любовницей.

Он был слишком опытен, чтобы совершить неверный шаг; он прекрасно понимал, что придется набраться терпения. Он был готов немного подождать, но от этого кульминация, когда она наступит, покажется лишь еще более желанной.

Весь вечер он вел себя осторожно — и все же словно во сне. И, прощаясь с принцессой, он так и не назначил свидания ее прелестной фрейлине, не будучи уверен, как это сделать.

— Надеюсь, — лукаво произнесла принцесса, — мадемуазель д'Ольбрёз хорошо о вас позаботилась?

— Восхитительно, — ответил он.

— Я так рада. Вы выглядите так, словно мой скромный бал действительно доставил вам удовольствие.