Виктория Холт – Невеста замка Пендоррик (страница 2)

— Ааа… Эта!

Он накрыл ладонью мою руку.

— Она восхитительна. Я был бы счастлив заполучить ее.

— Мне пора, — заторопилась я.

Приподнявшись на локте, он улыбнулся мне, и вновь у меня появилось ощущение, что он прочитал мои мысли и знает наверное, что его присутствие влечет и волнует меня и что для меня он не просто возможный выгодный покупатель.

— Ваш отец говорил, именно вы — мозговой центр семейного дела. Верю, что так оно и есть.

— Художники такие беспомощные в делах. Кто-то должен заботиться о них, — сказала я. — А теперь, когда мамы больше нет…

Я почувствовала, что голос у меня дрогнул, как нередко еще случалось со мной, хотя со смерти мамы прошло уже три года. И как всегда я рассердилась на себя за то, что не умею скрывать свои чувства.

— У нее был туберкулез, — поспешила я добавить. — Они с папой и приехали сюда в надежде, что климат поможет… У нее все так хорошо получалось!

— Итак, вы пошли по ее стопам.

Его взгляд был полон сочувствия, и я вдруг обрадовалась, даже сверх разумной меры, тому, что он понимает меня, и подумала тогда же, что напрасно видела в его словах насмешку и подозревала в нем нечто недоброе. Возможно, я неверно выразилась, и слово «недоброе» здесь не подходит, но дело в том, что с тех пор, как мы познакомились, я постоянно чувствовала, что он что-то скрывает от меня. Меня это смущало, но ни в коей мере не мешало все сильнее тянуться к нему и даже подстегивало мой интерес. Но в тот момент, как я сказала, он был искренне тронут, и я видела только это.

— Я надеюсь… мне бы очень хотелось походить на нее, — ответила я.

— Уверен, что ваша матушка была очень умной и практичной женщиной.

— Вы правы.

Я все еще не вполне владела голосом. Картины минувших дней проходили перед моими глазами. Я видела маму — маленькую, изящную, с ярким румянцем, который так шел ей, но, к несчастью, был признаком смертельной болезни. В ней до последних дней было столько энергии, что, казалось, она сжигала ее изнутри. Рядом с ней мир для меня был ярче и интереснее. Она учила меня всему, что умела сама, и воспитывала, не стесняя моей свободы. У меня было самое счастливое детство, какое только можно пожелать. Иногда целые дни я пропадала на берегу — валялась на горячем песке, плавала в море или, перевернувшись на спину, качалась на волнах, иногда болтала с туристами или лодочниками, которые перевозили туристов, брали меня с собой к гротам и в путешествие вокруг острова; порой я поднималась к вилле Тиберия и долго сидела там, глядя через залив на прекрасный Неаполь, и сам воздух вокруг меня был напоен красотой, легендой и историей. Возвратившись в мастерскую, я слушала разговоры взрослых. Я вместе с папой гордилась его произведениями и вместе с мамой радовалась удачной сделке…

Как нужны они были друг другу! Временами они напоминали мне двух прекрасных бабочек, порхающих в солнечных лучах, счастливых уже тем, что живут. Казалось, чувства их были еще сильнее и острее, оттого что они знали: солнце их счастья очень скоро и навсегда закатится.

Я встретила в штыки сообщение о том, что мне предстоит учиться в Англии. Но мама настаивала, говоря, что это совершенно необходимо, что сама она не в состоянии учить меня дальше, и несмотря на то, что я знала несколько языков (дома мы говорили по-английски, с соседями — по-итальянски, а от французских и немецких туристов, часто посещавших мастерскую, я выучилась довольно бегло говорить на этих языках), настоящего образования я не получила. Меня отправили в старую мамину школу — маленькую частную школу в самом центре Суссекса[2], где управляла все та же старая директриса и, я подозреваю, мало что изменилось со времен моей матушки. Я вскоре примирилась со своей судьбой — частично потому, что нашла себе подругу, Эстер Мак-Бейн, частично оттого, что Рождество, Пасху и летние каникулы я проводила дома. Я была нормальной, здоровой и веселой девочкой, и мне было хорошо и дома, и в школе.

Потом умерла мама. С ее смертью изменился и мой мир. Я вдруг узнала, что учусь на деньги, вырученные от продажи маминых драгоценностей. Она хотела, чтобы я закончила еще и университет, но школа оказалась дороже, а за драгоценности дали меньше, чем она рассчитывала (если мои родители и были в чем-то схожи, так это в том, что оба были неисправимые оптимисты). После маминой смерти я проучилась еще два года. В это время большим утешением для меня была дружба с Эстер. Сама сирота, воспитанная в доме тетушки, она как никто понимала мое горе. Летние каникулы она провела у нас и очень помогла нам, занимаясь с посетителями в мастерской. Мы с папой пригласили ее приезжать каждое лето. Мы вместе закончили школу, и Эстер приехала к нам погостить. Вместе мы мечтали о будущем, о том, что сделаем в жизни. Эстер думала серьезно заняться живописью. Я же полагала, что мой долг — заботиться о папе и постараться занять место моей матушки. Правда, я боялась, что не справлюсь.

Я улыбнулась, вспомнив, какое длинное письмо получила от Эстер — случай для нее из ряда вон выходящий, она терпеть не могла писать письма. В письме она рассказывала, как по пути домой встретила молодого человека, который жил в Родезии, выращивал там табак и приехал в Англию по делам на пару месяцев — все это обстоятельно и в мельчайших подробностях. Я не удивилась, когда двумя месяцами позже пришло другое письмо, где Эстер сообщала, что выходит замуж и уезжает в Родезию. Я порадовать за нее, но знала, что дружба наша кончилась. Единственной связью между нами могли бы стать только письма, писать которые у Эстер не будет теперь ни времени ни желания. Правда, я получила от нее еще одно письмо. Она писала, что благополучно добралась до места, и у нее все прекрасно. Новая жизнь и новые заботы захватили теперь мою подругу; она уже не был а той длинноногой, вечно растрепанной девочкой, с которой мы бродили по школьному парку в Суссексе и которая мечтала о том, как она посвятит жизнь искусству.

Голос Рока Пендоррика вернул меня к действительности. Я увидела очень близко его глаза, полные теплоты и сочувствия.

— Я растревожил горькие воспоминания.

— Я вспоминала… прошлое… маму.

Он кивнул, и некоторое время мы молчали.

— А вы никогда не думали о том, чтобы вернуться в Англию, в семью вашей матушки… или вашего отца? — спросил он вдруг.

Я растерялась.

— В семью?.. В Англию?..

— Разве она никогда не рассказывала о родных, о своей жизни в Англии?

— Нет… она никогда об этом даже не упоминала.

— Ну, может быть, она не была счастлива в Англии.

— Знаете, я сейчас подумала — раньше я как-то не обращала внимания, — родители вообще не говорили о… о том, как они жили до того, как поженились. Они, может быть, считали, что это не имеет значения?

— Они ведь были очень счастливы вместе?

— Очень!

Мы опять помолчали, потом он сказал:

— Фэйвел — какое необычное имя.

— Не необычнее вашего. Я всегда считала, что «рок» — арабское слово и означает какую-то фантастическую птицу.

— Угу, огромная сказочная птица, невероятно сильная, может даже слона поднять, если захочет.

В его голосе я услышала самодовольство и не утерпела, чтобы не возразить:

— Так уж и слона! Держу пари, что слона вам ни за что не поднять. Серьезно, Рок — это не прозвище?

— Сколько себя помню, меня всегда звали Роком. На самом деле мое имя — Петрок, а Рок — сокращение.

— Петрок тоже не совсем обычное имя.

— Только не там, откуда я родом. Моим многим предкам пришлось мириться с этим именем. Так звали святого, который жил в наших краях в шестом веке и основал монастырь. Но именем Рок, думаю, никого, кроме меня, не звали, так что оно мое личное. Как по-вашему, оно мне подходит?

— Да, — ответила я, — по-моему, подходит.

Он вдруг наклонился и поцеловал меня в кончик носа.

Я ужасно смешалась и торопливо вскочила на ноги, пробормотав:

— Мне на самом деле пора бежать.

Мы скоро подружились, и дружба эта приносила мне огромную радость. Я почему-то вообразила себя этакой светской дамой, опытной, способной справиться с любой ситуацией. На самом деле весь мой жизненный опыт ограничивался школой с ее правилами и нормами и родительским домом, где меня все еще считали ребенком, а общалась я в основном с посетителями мастерской. И, конечно же, я сделала то, что менее всего походило на поведение светской и опытной дамы — влюбилась в первого попавшегося мужчину, который оказался непохожим на других, с которыми мне доводилось встречаться. Впрочем, когда Рок Пендоррик брался очаровать вас, против него устоять было трудно, а меня он очень хотел очаровать.

Он наведывался в мастерскую каждый день, часто брал в руки терракотовую фигурку и любовно поглаживал ее.

— Когда-нибудь она будет моей, — сказал он однажды.

— Папа не продаст ее.

— Я никогда не сдаюсь и не теряю надежды.

И глядя на решительную линию его подбородка, на сверкающие темные глаза, в это легко было поверить. Он был из тех, кто привык брать от жизни все, что хочет, и противостоять ему в этом было почти невозможно. «Именно поэтому, — подумала я, — он так желает получить эту вещь. Потому что не может смириться с отказом».

Он вскоре все же купил бронзовую Венеру.

— Только не думайте, что я отступился от той, другой, — предупредил он меня. — Я получу ее, вот увидите.