Виктория Холт – Молот шотландцев (страница 10)

— Это правда, — сказал Эдуард. — И раз уж Лливелин счел возможным так пренебречь мной, мне приходит на ум, что, возможно, придется решить этот валлийский вопрос раз и навсегда.

— Ах, если бы это было возможно, милорд, я не сомневаюсь, это пошло бы на пользу и Англии, и Уэльсу, — сказал Пембрук. — Но возможно ли?

— Милорд, — ответил Эдуард, — ничто не возможно для тех, кто считает это невозможным. Первое правило при решении трудной задачи — перестать говорить «я не могу» и сказать «я сделаю».

Лорды согласно кивнули, и Варенн сказал:

— Лливелин очень сблизился с де Монфорами.

— Я знаю это, и мне это не по нраву, — ответил Эдуард. — Де Монфоры причинили достаточно бед моему отцу. Я полон решимости не позволить им причинять их мне.

— Остались двое его сыновей и одна дочь, — заметил Варенн.

Эдуард кивнул.

— Генрих погиб вместе с отцом при Ившеме, как мы знаем, а Симон умер в Италии вскоре после убийства моего кузена. Клянусь Богом, я никогда не прощу им того, что они сделали с Генрихом. За это они прокляты и обречены на веки вечные. Убить его, так подло, когда он преклонил колени в молитве… моего кузена Генриха! Вы знаете мои чувства к нему. Он был моим товарищем… да что там, мы все были товарищами в королевской детской — Генрих Корнуолльский, кузен, которого я любил больше всех, и те другие… тоже кузены… дети де Монфоров. Генрих Корнуолльский был человеком выдающегося благородства. Я многому у него научился, ибо он был на те несколько лет старше меня, что так важны в юности. Я смотрел на него снизу вверх. Было время, когда я был дик и безрассуден, способен на бессмысленную жестокость. Слава Богу, мой кузен Генрих показал мне все безумие этого. Я многим ему обязан, и когда я думаю о нем, коленопреклоненном у алтаря, и о тех нечестивцах, что подкрадывались к нему… когда я думаю о том, как гнусно и мерзко они надругались над его телом после убийства, я взываю к отмщению тем, кто совершил это злодеяние. Я говорю: будь проклят род де Монфоров.

— Как и те, кто видел то же самое, содеянное с телами Симона де Монфора и его сына Генриха, проклинали вас и ваш род, — сказал Гилберт, который никогда не мог удержаться от логического замечания, даже если оно грозило ему смертельной опасностью.

Но Эдуард и сам был человеком логичным.

— Верно, — коротко бросил он. — Верно. Но я не причастен к убийству Симона де Монфора. Он погиб в бою. А то, что его тело изувечили после, — такова превратность войны. Но сразить этого доброго и благородного человека, когда он стоял на коленях в молитве! Нет, Гилберт, я этого не потерплю. Проклятие на де Монфоров… на всю семью… даже на мою тетку, что стала одной из них через свой тайный брак.

— Ваши чувства легко понять, милорд, — сказал Варенн. — И именно де Монфоров нам и следует остерегаться.

— Ги — убийца, и его презирают за это, — сказал король. — Он не преуспеет. Но мои кузены Альмерик и Элеонора живут в изгнании с моей теткой, и ходят слухи, что Лливелин влюблен в мою кузину Элеонору.

— Это так! — сказал Гилберт. — Она королевской крови, ведь ее мать — сестра короля Генриха, и говорят, что они с Лливелином полюбили друг друга без памяти.

— Она была красивой девушкой, когда я видел ее в последний раз, — сказал Эдуард.

— Воспитанная так, как, должно быть, воспитывали ее, что она может чувствовать к грубому горному вождю? — подивился Пембрук.

— Я слышал, что она была так же увлечена Лливелином, как и он ею, и что они обменялись клятвами. Конечно, она в изгнании и не может приехать сюда, а он — мятежный вождь — не в том положении, чтобы привезти ее. Так истинные влюбленные оказываются разлучены. — Губы Эдуарда сжались. — И так и останутся.

— Если только, конечно… — начал Гилберт.

— Если только, милорд?.. — прервал его Эдуард. — Я догадываюсь, что вы хотите сказать. Если только мы не сможем использовать мою кузину, демозель Элеонору, как разменную монету, чтобы приструнить Лливелина.

— Если бы это было возможно, это был бы хороший план.

— И впрямь, — сказал Эдуард. — Кажется, на нас смотрят. Наш серьезный разговор создает впечатление, будто мы держим военный совет.

— Каковым он, в некотором роде, и является, милорд, — добавил Гилберт.

— А так не подобает вести себя на коронации. Давайте попросим менестрелей спеть.

***

Коронационные торжества продолжались. Во всем Лондоне не было человека популярнее короля. Он силен, — говорил народ. — Такой не позволит жене собой править; да и она не из тех, кто стремится к власти.

Все знали, что покойным королем правила жена, и именно ее они ненавидели, хотя и короля презирали. Но настала новая эра.

Этот король был справедлив. И дело о мосте лишь укрепило их веру в него.

Группа лондонских горожан испросила дозволения увидеть короля в дни коронационных празднеств, и он, прекрасно понимая важность своей столицы, согласился принять их предводителей и выслушать, что они скажут.

Глава группы низко поклонился королю, и когда тот спросил, что их тревожит, он объяснил, что дело в состоянии Лондонского моста.

— Милорд король, — сказал человек, — он пришел в такое ветхое состояние, что стал почти небезопасен.

— Тогда это надлежит исправить без промедления, — воскликнул король. — Почему этого не сделали?

— Милорд, ремонт производится из доходов, получаемых за опеку над мостом, и прежде он проводился регулярно, дабы мост поддерживался в должном порядке.

— Так почему же его не сделали сейчас?

Наступило молчание, и король велел им продолжать.

— Милорд, король, ваш отец, передал опеку над мостом королеве, вашей матери, дабы она могла пользоваться получаемыми с него доходами. С тех пор леди-королева собирает пошлины, а до состояния моста ей нет никакого дела.

Эдуарда охватил гнев на мать. Он знал, что проверять эти слова нет нужды. Разве не этим занималась его мать с тех самых пор, как приехала в страну? Разве не в этом была причина ее непопулярности и непопулярности его отца, и неужели она никогда не поймет, что именно такие поступки едва не лишили их короны?

Он сдержал гневные слова, готовые сорваться с языка, и ответил:

— Друзья мои, вы можете оставить это дело мне. Говорю вам: мост будет отремонтирован, и впредь его содержание будет обеспечиваться за счет получаемых пошлин.

Воспрянув духом оттого, как быстро он вник в суть дела, и поверив его обещанию, ибо он уже снискал себе славу человека слова, депутация удалилась и в кругу друзей воспевала хвалу новому королю, который, без сомнения, вернет стране справедливое правление.

Вдовствующая королева была с дочерью; она только что узнала от Беатрисы радостную весть о том, что та снова беременна.

Когда вошел Эдуард, она воскликнула:

— Дорогой Эдуард, иди к нам! У меня такие хорошие новости.

Эдуарду было трудно сдержать свой гнев. Он унаследовал этот порок Плантагенетов, но велел себе научиться держать его в узде. Сейчас для этого потребовалась вся его сила воли.

— Твоя сестра Беатриса ждет еще одного ребенка.

Он взял руку Беатрисы и поцеловал ее.

— Поздравляю, сестра, — сказал он. — Ручаюсь, Жан доволен.

— О да, но он вечно тревожится. Говорит, у нас уже пятеро, и пора бы успокоиться.

Вдовствующая королева снисходительно рассмеялась. Ничто не радовало ее больше, чем рассказы о преданности зятя.

— Хотела бы я удержать тебя здесь, Беатриса, пока не родится дитя.

Она посмотрела на Маргариту, и они улыбнулись, вспоминая, как обманули шотландских вельмож, и Маргарита осталась в Англии с матерью, когда рожала дочь.

— Если будет девочка, — сказала Беатриса, — я назову ее Элеонорой в вашу честь, дорогая матушка.

Вдовствующая королева рассмеялась.

— Еще одна Элеонора в семье! Любовь моя, и так уже сплошная путаница.

— И все же нет никого, чьим именем я бы охотнее назвала свое дитя, чем вашим.

— Как хорошо, что я назвала свою девочку Маргаритой, — сказала королева Шотландии. — Но я обещаю, что если у меня когда-нибудь будет еще одна дочь, она тоже станет Элеонорой.

Вдовствующая королева была польщена, но тут же встревожилась.

— Милая моя, надеюсь, больше не будет. Ты так настрадалась, когда рожала Давида. Если бы вы, девочки, только знали, что я переживаю, когда вы рожаете, вы бы поклялись больше никогда этого не делать. Я жду гонцов… а они вечно так медлят.

— О, дорогая матушка, — воскликнула Маргарита, — вы должны помнить, что мы уже не дети.

Эдуард против своей воли втянулся в этот семейный круг. У них у всех было чудесное детство, совсем не такое, как у большинства королевских детей. Он всегда должен был помнить — как бы его ни выводила из себя беспечность матери, — что они росли в счастливой семье.

Эдуард прошептал Маргарите:

— Мне нужно обсудить с нашей матерью кое-что важное.

— Я отведу Беатрису к твоей леди-жене, — сказала Маргарита. — Она захочет услышать о ребенке.

— Да, пожалуйста, — сказал Эдуард.

Оставшись наедине с матерью, он принял серьезный вид.