Виктория Холт – Королевские сестры (страница 77)

Только такой поступок мог пробудить Вильгельма от одолевавших его физических недугов. Его тело могло отказывать, но ум его был остр, как никогда. Провозглашение сына Якова королем Англии было второстепенным вопросом. На карту был поставлен вопрос об испанском наследстве; Карл II Испанский назвал своим преемником внука Людовика, Филиппа Анжуйского. Это могло означать лишь то, что Людовик получит огромный контроль над Испанией, и баланс сил в Европе будет нарушен. Быстро назревала европейская война, и Голландия и Англия должны были выступить вместе против Франции и Испании, если хотели выжить.

Подобный замысел был способен вдохнуть новую жизнь в великого полководца.

Ныне Вильгельм редко проводил вечера за голландским джином. Он совещался с самыми способными министрами. Мальборо был хорошим солдатом — Вильгельм достаточно видел его в деле, чтобы это знать. Были Мальборо, Годольфин, Сандерленд… и другие.

Настало время единения. Это понимали все.

И в такое время в Вильгельме умолкал раздражительный немощный больной.

***

Врата величия открывались перед Мальборо; Сара знала это. И он всегда будет помнить, чья рука отворила эти врата. Всегда будет помнить, чем обязан своей жене.

Она сидела за столиком в гостиной при спальне Анны, натягивая перчатки, но не видела комнаты; она видела Мальборо, увенчанного лаврами успеха, своих прелестных дочерей — королев своего мира, и юного Джона, самого любимого из всех ее детей, которому уготовано величайшее будущее.

Дверь отворилась так бесшумно, что она не заметила вошедшей, пока тихий голос не произнес:

— Прошу прощения, миледи.

Она подняла глаза и увидела кроткое, невзрачное лицо Абигейл Хилл.

— Боже милостивый, вы меня напугали. Я не слышала, как вы вошли.

— Мне жаль, миледи. Но на вас перчатки принцессы.

Сара опустила взгляд на свои руки. Ей и впрямь показалось, что они тесноваты. У Анны были маленькие руки с тонкими пальцами — единственная ее красота.

Абигейл смотрела на нее с таким благоговением, что это сначала позабавило, а затем восхитило Сару. Должно быть, эти женщины вокруг Анны понимали, что она, Сара Черчилль, куда важнее их госпожи.

Она не удержалась от желания подтвердить это мнение или удостовериться, что оно существует, если еще нет.

Она стянула перчатки, презрительно скривив нос.

— Унесите их немедленно. Я не желаю носить то, что касалось гнусных рук этой неприятной женщины.

Абигейл, как и ожидала Сара, вздрогнула; Сара швырнула ей перчатки; они упали на пол, и женщина кротко их подобрала.

— Оставьте меня, прошу. Я занята.

Сара сидела и улыбалась, когда Абигейл ушла. Чего она не знала, так это того, что Абигейл оставила дверь приоткрытой, и Анна в соседней комнате слышала слова Сары, ибо у той был громкий, пронзительный голос.

«Она сказала это служанке!» — подумала Анна. Миссис Фримен назвала ее руки гнусными, а ее саму — неприятной женщиной. Сара, конечно, красива, и какой бы неприятной ни была Сара, Анна не могла не восхищаться ею. Но сказать такое служанке! Она бы не поверила, если бы не услышала сама.

Сара слишком много о себе возомнила с тех пор, как ее дочери вышли замуж, а Мальборо вернулся в фавор.

Возможно, она не это имела в виду. Это была шутка. Да, именно так. Это должно было быть забавно. Сара никогда бы не назвала ее руки гнусными, а ее саму — неприятной.

Абигейл Хилл принесла Анне перчатки.

— Помочь вам надеть их, Ваше Высочество?

Такой приятный тихий голос, такая приятная тихая женщина! И она не подала и виду, хотя услышанное, должно быть, ее ошеломило.

«Этого не может быть. Мне померещилось», — подумала Анна. Так было спокойнее; ибо по правде говоря, хотя миссис Фримен и была властной, хотя она все больше и больше склонялась к тому, чтобы помыкать ею, она была дорогой, дорогой подругой миссис Морли, и миссис Морли не могла без нее обойтись, особенно сейчас, когда так глубоко страдала от потери своего любимого мальчика.

Абигейл Хилл застенчиво улыбалась. Такое приятное создание, но такое тихое и незаметное, что ее и не замечали, пока что-нибудь не понадобится.

Абигейл заставила ее поверить, что те слова ей привиделись. Какое утешение! Именно этого она и хотела.

***

Война! — думал Вильгельм.

Вся Европа в огне. Но он победит, он был в этом уверен.

Снова оказаться на поле боя! Вот это жизнь для него.

Он пришпорил коня. Хороший конь, этот Соррель, конь Фенвика; единственное хорошее, что вышло из того дела.

Впереди был Хэмптон-корт — его дворец. Как он изменил его с момента своего прибытия в Англию! Он мог бы быть в Голландии; на нем лежал голландский отпечаток — строгий и изящный, а сады были восхитительны.

Ему не терпелось оказаться там; он пустил коня в галоп, но в этот миг конь угодил передней ногой в кротовую нору, и Вильгельм кубарем покатился по траве.

***

Его ключица была сломана. Ее нужно было вправить, и ему нужен был покой.

— Покой! — вскричал он. — Когда война на пороге! Я должен быть сегодня ночью в Кенсингтонском дворце на заседании Совета!

Никто не смел ему перечить; и когда он добрался до Кенсингтона в своей карете, от тряски кости сместились, и их пришлось вправлять заново. Более того, его больное тело не выдержало напряжения, он был измотан и вынужден был лечь.

Он метался в постели. У него не было большого желания жить, но сейчас было не время умирать. Столько всего нужно было сделать. Грозила война, а он был великим полководцем. Он не любил Англию, и англичане не любили его; но его судьбой, ясной с самого рождения, было владение тремя коронами, и он не был человеком, который уклоняется от своего предназначения.

Он не должен позволить какой-то сломанной кости остановить его.

***

Говорили, что этот король бессмертен. Его смерти ждали годами, но он пережил свою жену, пережил Якова, и хотя несколько дней назад его считали почти мертвым, он шел на поправку.

В тавернах «джеки» тайно пили за Маленького джентльмена в черном бархате — крота, что вырыл ту самую норку, из-за которой пал Соррель Фенвика. Он прошел через множество битв, был жертвой заговоров, сто раз смотрел в лицо смерти и ускользал от нее; неужели маленький крот преуспел там, где потерпели неудачу его враги?

Но казалось, что и на этот раз судьба была на его стороне.

Принцесса Анна и принц Георг навестили короля, чтобы поздравить его с выздоровлением, и еще неделю или около того Вильгельм, хотя и страдая острее прежнего, занимался своими делами.

Но это была правда: джентльмен в черном бархате добился того, чего не смогли его враги.

Опухшие ноги раздулись еще больше, астма усилилась; он сам сказал тем, кто стоял у его постели, что конец близок.

Кеппел был рядом; он был этому рад, но был еще один, кого он хотел видеть: Бентинк. Друг прошлого. Должно быть последнее прикосновение той некогда горячо любимой руки.

Пришел Бентинк, с горем в глазах и в сердце.

«Единственный, кто по-настоящему меня любил», — подумал Вильгельм. Но была и еще одна. Была Мария.

На его руке был браслет из волос, который он надел в день ее смерти. Теперь они найдут его и, возможно, поймут, что где-то в его сердце под слоями льда было тепло для немногих. Для любящей Марии, для верного Бентинка, для веселого Кеппела, для его дорогой Элизабет.

Он попытался заговорить с Бентинком.

— Мой конец близок…

Но звук не сорвался с его губ.

***

В своих покоях Анна ждала новостей. Сара была с ней, слишком взволнованная, чтобы говорить.

Про себя она шептала: «Свершилось. Это великий день… начало величия. Мы будем непобедимы. Вся моя мечта сбывается».

Она посмотрела на обмякшую фигуру в кресле: на королеву Англии.

«Королева, — думала Сара, — лишь по названию. Править будут Мальборо».

В покои начали входить люди. О, такие почтительные, такие полные притворной скорби, такие полные сдерживаемого волнения.

Они преклонили колени перед Анной.

— Ваше Величество, — сказали они.