Виктория Холт – Бремя короны (страница 57)

Испанские Монархи создавали трудности с приданым. Фердинанд был человеком хитрым, иметь с ним дело было непросто, и Генрих ему не доверял. Изабелла была великой королевой, но она беспокоилась о дочери, и Генрих полагал, что Екатерина могла написать ей, выражая отвращение к браку с юным Генрихом. Он знал, конечно, что для Фердинанда это не имело бы большого веса, но с Изабеллой дело могло обстоять иначе.

Но что, если он предложит Монархам более ослепительный вариант? Он послал за де Пуэблой, умным человеком, который наслаждался интригами и не был чужд нечестных приемов. Это был тот сорт людей, которых всегда можно безопасно прощупать и на которых, за определенное вознаграждение, можно рассчитывать в рассмотрении любой схемы — какой бы шокирующей она ни казалась некоторым.

Генрих сказал:

— Монархи, несомненно, несколько обеспокоены будущим своей дочери.

— Но помилуйте, милорд, они знают, что она достанется принцу Генриху. Это кажется им разумным и счастливым завершением брачных дел Инфанты.

— Генрих всего лишь мальчик, ему нет еще и двенадцати. Я полагаю, Монархи обеспокоены тем, что придется ждать его совершеннолетия, прежде чем состоится окончательная церемония. У меня есть иная мысль. Как бы они отнеслись к тому, чтобы увидеть свою дочь Королевой Англии немедленно?

— Милорд!

— Почему нет? Я свободен для брака.

— И вы взяли бы вдову своего сына! — Даже искушенный де Пуэбла опешил.

— Это кажется разумным. Екатерина здесь. Не будет расходов на то, чтобы привезти ее сюда. Она вдова. Я вдовец.

— Не знаю, как на это посмотрят, — сказал де Пуэбла. — Но это можно предложить Монархам.

— Мы могли бы пожениться почти немедленно. Я всегда относился к Принцессе Екатерине с большим уважением.

«Надо же, — подумал де Пуэбла, — она может оказаться на сносях еще до конца года... она может справиться даже с этим. Никакого времени не потеряно между рождением маленькой Принцессы и рождением следующего ребенка, даже если пришлось сменить королеву». Даже по меркам де Пуэблы в этом короле было что-то очень циничное.

— Ну так что? — спросил Король.

— Я изложу эту идею Монархам без промедления.

— Сделайте это, — сказал Король. — Мы не желаем ненужных задержек.

Де Пуэбла не мог упустить случая сообщить эту новость Екатерине. Более того, он чувствовал, что, поступив так, сможет снискать ее расположение. Он хотел заверить ее, что трудится ради нее, а потому нанес ей визит.

— Миледи Принцесса, — сказал он, — у меня есть вести, которые, как я счел, мне следует передать вам без промедления. Сегодня я написал вашим благородным родителям.

— Написали обо мне? — спросила она, бледнея.

— Да, по просьбе короля Генриха.

— Что же он желает сообщить им?

— Он посылает им предложение. Он просит вашей руки...

— Для принца Генриха, я знаю. Это уже решено.

— Нет... для себя.

Екатерина уставилась на него. Не может быть, чтобы она расслышала верно.

— Король...

— Именно так. Король желает сделать вас своей королевой... немедля.

— Я не могу в это поверить. Королева умерла меньше двух месяцев назад.

— Король спешит. — Он подошел к ней ближе. — Он одержим необходимостью получить наследников. Елизавета родила ему несколько детей, но слишком многие умерли. Он хочет, чтобы вы, молодая и сильная, заняли место Королевы в его постели.

Де Пуэбла улыбался так, что ее замутило. В голове вспыхнули ужасные картины... образы чего-то, чего она не понимала и что вызывало у нее тревогу, более того — внушало ужас.

— Нет, — сказала она. — Нет. Я никогда не соглашусь.

— Мне было приказано Королем написать вашим родителям.

— О нет, нет, — вскричала она. — Только не это... что угодно, только не это...

— Я полагаю, королева Изабелла решила, что вы достанетесь принцу Генриху. Моя Принцесса, когда я получу от нее ответ, я сразу же приду к вам. Я счел за благо предупредить вас... чтобы вы были готовы.

 она стояла, глядя прямо перед собой, и де Пуэбла, низко поклонившись, испросил позволения удалиться.

Бедная девушка! Если Монархи решат, что ей целесообразно выйти за старого Генриха, ей придется это сделать. И ему казалось, что Фердинанду весьма понравится идея увидеть свою дочь Королевой Англии сейчас же... даже если придется выплатить вторую половину приданого.

Оставшись одна, Екатерина прошла в свои покои и заперлась. Донья Эльвира пыталась выяснить, что с ней стряслось, но она никому ничего не сказала. Она хотела остаться наедине со своим ужасом.

Она истово молилась, призывая Бога спасти ее, призывая мать прийти ей на помощь.

***

Дни потекли медленно.

Всякий раз, оказываясь в обществе Короля — что, слава Богу, случалось редко, — она чувствовала на себе его взгляд. Глаза его были не похотливыми, а скорее оценивающими, словно он прикидывал, насколько она годна вынашивать детей. Она сравнивала его с Артуром и, вновь оплакивая юного мужа, больше всего на свете жаждала оказаться дома, чтобы иметь возможность поведать матери о своих страхах, увидеть эти дорогие добрые глаза, полные понимания. Если бы только она могла увидеть мать, объяснить ей, то была уверена: как бы выгоден ни был этот брак для Испании, Изабелла никогда не позволит ему свершиться.

Что если написать матери? Но де Пуэбла сказал ей это по секрету. Отец может увидеть письмо. Генрих может узнать, что она умоляла не выдавать ее за него. Она представляла себе всевозможные страшные последствия и решила, что ничего не остается, кроме как надеяться и молиться.

Сам Генрих был беспокоен. Он был нездоров, и высокомерие юного сына время от времени раздражало его. Разумеется, ему следовало быть благодарным за такого сына, столь подходящего для роли короля; но порой мальчик вел себя так, словно уже стал им, и Генрих гадал, не слишком ли рьяно юный Генрих ждет того дня, когда взойдет на престол. Иногда эти довольно маленькие, но чрезвычайно живые голубые глаза изучали отца, словно, думал Король, он оценивал мою способность цепляться за жизнь и прикидывал, сколько еще лет мне осталось.

Перспектива получить корону была слишком блестящей, чтобы юный мальчик с темпераментом Генриха смирился с терпеливым ожиданием момента, когда она по праву опустится на его голову.

Король много размышлял о сыне, и принц Уэльский был не последней из его тревог. Мальчика нужно было держать в ежовых рукавицах, и Король горячо молился, чтобы ему было даровано больше лет, дабы не оставлять страну в руках этого буйного отрока, пока тот не достигнет хоть какой-то зрелости.

Король удалил Джона Скелтона из штата Принца, ибо пришел к убеждению, что поэт-наставник дурно влияет на наследника. В некотором смысле Король восхищался Скелтоном. Тот был поэтом недюжинного таланта и, прежде всего, бесстрашным человеком. Он доказал это в своих стихах о Дворе, который изображал весьма насмешливо. Но Генрих полагал, что тот слишком приземлен и циничен, чтобы быть ежедневным спутником юного впечатлительного мальчика, и подозревал, что Скелтон, вероятно, уже посвятил Принца в наслаждение утехами между полами, и что, в отличие от его собственного случая, эти утехи придутся юному Генриху весьма по вкусу.

Что ж, Скелтон ушел; Генрих не хотел быть несправедливым ни к кому. Он не желал быть суровым и редко поступал так, если того не требовал здравый смысл. Поэтому, хотя Скелтон и лишился должности наставника принца Уэльского, ему был пожалован приход Дисс в Норфолке, и вдобавок к этому Генрих дал ему сорок шиллингов в год в знак признания его службы в королевском семействе. Таким образом, Скелтон неплохо устроился, ибо пенсия, добавленная к жалованью, ставила его в положение, которому могли позавидовать другие, менее удачливые священники.

Скелтон удалился писать новые скандальные стихи, а у юного Генриха появился новый наставник, Уильям Хоун. Принц встретил перемену с некоторой обидой. Будь он чуть старше и увереннее в себе, случился бы открытый бунт, полагал Король; и это было одним из факторов, усиливавших его беспокойство.

Хоун был человеком кротким. Возможно, различие со Скелтоном было слишком заметным, и юный Генрих быстро смирился, поскольку обнаружил, что Уильямом Хоуном очень легко управлять.

Дело было в том, что юный Генрих вообще находил людей легкими в управлении — главным образом, подозревал Король, потому что окружающие смотрели в будущее. Они думали: «Сколько еще протянет старый лев? А потом настанет черед молодого львенка». Поэтому, будучи мудрыми и дальновидными молодыми людьми, они старались держаться в милости у будущего Короля.

Ситуация была тревожной и совершенно неприятной для Короля, но он был слишком реалистом, чтобы не видеть: иначе и быть не могло.

Ему приходилось довольствоваться тем, чтобы присматривать за сыном, и когда он считал человека слишком опасным — как в случае со Скелтоном — осторожно избавляться от него.

Он часто размышлял о молодых людях, которые были близкими друзьями Принца. Был Чарльз Брэндон... изрядный повеса и на пять лет старше Генриха, что вызывало некоторую озабоченность. Брэндон заставлял Генриха взрослеть слишком быстро. Он превращал юного Принца в искушенного светского человека... а тому еще не исполнилось и двенадцати! Между двенадцатью и семнадцатью годами лежала пропасть, но Брэндон был принят при Дворе из-за благодарности, которой Генрих был обязан его отцу. Король любил вознаграждать тех, кто был с ним на Босвортском поле, где отец Брэндона был его знаменосцем и погиб, стойко сражаясь рядом с Генрихом. Так что Чарльз Брэндон был здесь... при Дворе... спутником и наперсником юного Генриха. Но за ним нужно было следить... несмотря на верную службу его отца на том решающем поле битвы.