Виктория Холт – Бремя короны (страница 11)

Его посадили на лошадь, и он поехал в Лондон. Ричард ехал рядом на другом коне. Ламберт полагал, что теперь его отправят обратно в отцовскую пекарню. Прежняя жизнь казалась ему сейчас более реальной, чем все то, что случилось с момента прихода солдат в их палатку.

***

Король изъявил желание видеть священника-предателя и мальчика, осмелившегося выдавать себя за графа Уорика, и их доставили во дворец Шин, стоящий у кромки реки, где в то время пребывал Король. Они предстали перед Генрихом Тюдором — дрожащий от страха священник, чьи амбиции оказались непомерны, и сбитый с толку мальчик, который даже сейчас не вполне осознавал суть происходящего.

Генрих холодно оглядел их.

— Итак, господин священник, ты замыслил заменить меня этим мальчишкой? — спросил Король.

Ричард Саймон упал на колени. Он не мог говорить, лишь бессвязно лепетал. Мальчик смотрел на него с недоумением. Он протянул руку, чтобы коснуться его, пытаясь хоть как-то утешить. Он меньше трепетал перед этим человеком с холодными глазами, наблюдавшим за ним столь пристально, чем священник. Это было оттого, что он не ведал масштаба случившегося и своей роли в этом. А может быть, потому, что Король выглядел не так великолепно, как граф Линкольн при их первой встрече. Возможно, он уже привык видеть важных господ. Но Король отнюдь не казался самым внушительным из них.

— Что скажешь, мальчик? — спросил Король.

Ламберт посмотрел на него, не зная, что ответить. Ему всегда говорили, что говорить. Теперь подсказать было некому.

— Говори же, — приказал Король.

Тогда заговорил священник:

— Государь, мальчик не виноват. Он делал то, что ему велели.

— Я так и думал, — сказал Король. — Тебя забрали из пекарни, а, парень? Они сделали из тебя свою марионетку. Вот и всё. Я знал это. Ты признаешь это, а?

Мальчик всё еще выглядел ошеломленным.

— Он простофиля, — сказал Король. — Какая глупость! Линкольн мертв. Мне жаль. Я бы хотел спросить его, какое безумие заставило его выдавать это слабоумное создание за графа Уорика. Уведите их... обоих.

Так они ожидали своего приговора. Король улыбался, что случалось с ним крайне редко.

Он не жалел о случившемся. Он покажет народу, как умеет поддерживать порядок. Да, случилось восстание... с недовольным графом и мальчишкой из пекарни. Он быстро подавил его. Он показал им, как расправляется с подобными самозванцами.

Зачинщики были мертвы или в бегах, и ему осталось разобраться лишь со священником и полоумным мальчишкой.

Их обоих должна ждать казнь предателя. Нет. Они недостаточно важны для этого. Он проявит милосердие к обоим. Священника следует заключить в тюрьму пожизненно, ибо он злоумышлял против Короля и в свою мошенническую голову может вбить идею повторить это. А мальчик... что ж, он очень молод; к тому же он придурковат. Как можно наказывать такого мальчика? Бедное слабоумное создание ни в чем не виновато. Его выдернули из отцовской пекарни из-за смазливой внешности, которая, как признал Король, была его единственным достоинством.

Ему место на королевской кухне. Это подойдет ему лучше всего.

— Пусть этот Ламберт Симнел станет одним из наших судомойщиков, — сказал Король. — Не сомневаюсь, там он скоро забудет о своих великих притязаниях.

Так Ричард Саймон, поздравляя себя с тем, что избежал варварской казни предателя, доживал дни в тюрьме — разительный контраст с дворцом архиепископа, о котором он мечтал; что до Ламберта, он был счастлив на королевской кухне. Его товарищи по работе смеялись над ним, но беззлобно, и Ламберт смеялся вместе с ними; работал он усердно и хорошо. Там он был счастливее, чем сидя на неудобном, хоть и очень величественном кресле с короной на голове.

На улицах потешались над историей Ламберта Симнела — и именно на это, как сказал Король своей матери, он и рассчитывал.

Коронация

Хотя люди смеялись при мысли о предводителе восстания, ныне работающем судомойщиком на собственной кухне Короля, сам Генрих не относился к этому так легко. Он обсудил дело с молодым человеком, которого недавно сделал одним из членов Тайного совета и к которому чувствовал особое расположение. Это был Эдмунд Дадли, юрист лет двадцати с небольшим, проявлявший черты характера, весьма схожие с королевскими.

Генрих хотел собрать вокруг себя людей по собственному выбору. Ни один король не должен наследовать государственных мужей, ибо те непременно станут сравнивать нынешнего хозяина с предыдущим, а так как ушедшие всегда вырастают в глазах живущих, такие сравнения не в пользу живых.

Ранние годы Генриха сделали его подозрительным и осторожным, и восшествие на престол не ослабило этих черт. Эдмунд Дадли, изучавший право в «Грейс-Инн» и ставший позже шерифом Сассекса, был человеком, с которым он сразу почувствовал духовное родство; к тому же у Дадли был соратник, Ричард Эмпсон, другой юрист, получивший адвокатское образование и уже показавший себя проницательным законником. Именно такие острые умы нужны были Генриху в окружении; и он уже выказал благосклонность им обоим.

И вот теперь, когда они прогуливались к кромке реки в парке его любимого дворца Шин и толковали о восстании Ламберта Симнела, Дадли заметил, что отрезвляет сама мысль о том, скольких людей Линкольн сумел собрать под свои знамена.

— И о чем, по-твоему, это говорит? — спросил Король.

Перехватив взгляд, которым обменялись Дадли и Эмпсон, Генрих понял, что они уже обсуждали этот вопрос между собой.

— Ну же, говори. Правда меня не обидит.

— Сир, — сказал Дадли, — народ одобряет ваш брак и объединение Йорка и Ланкастера, но поговаривают, что Йорк не получает должного.

— Что они имеют в виду?

— Что Ланкастер берет верх.

— Так и должно быть, раз Король — я.

Дадли замешкался, и Эмпсон кивнул ему.

— Милорд, — сказал он, — вы заняли трон, у вас есть наследник в лице принца Артура, вы коронованы как король Англии, но Королева еще не коронована.

— А, — протянул Король. — Вы полагаете, коронация порадует народ?

— Коронации всегда служат источником радости для людей, сир, — ответил Эмпсон. — Вино рекой на улицах... празднества по всей стране... Они любят церемонии. Но мы думали о йоркистах, у которых могут быть причины для недовольства.

Король кивнул, одобрительно глядя на двух своих советников. На них можно положиться: они всегда предложат дельное решение.

— Возможно, пришло время для коронации Королевы, — сказал он. — Её мать — источник раздражения. Я никогда не доверял этой женщине. Говорят, она опутала покойного короля колдовством.

— Она обладает выдающейся красотой, — заметил Дадли. Он снова взглянул на Эмпсона. — И, смею заверить, еще не слишком стара для брака.

Генрих насторожился.

— Уж не думаешь ли ты о короле Шотландии?

— Он как раз лишился своей Королевы.

Генрих улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— Нет ничего, чего бы я желал больше, чем отправить мою тещу за границу.

— Это, несомненно, избавит нас от неприятной необходимости держать её под надзором, что является еще одной причиной недовольства йоркистов, — заметил Дадли.

— Я отправлю посла в Шотландию без промедления, — сказал Генрих.

— Возможно, нам следует также уведомить Вдовствующую королеву о сем намерении?

Генрих помолчал.

— Боюсь, она упрямая дама.

— Милорд, несомненно, она весьма благосклонно отнесется к обмену темницы на корону.

— В Бермондси едва ли темница. Клянусь, моя леди теща каждый час напоминает им о своем сане, и обращаются с ней там с величайшим почтением.

— Тем не менее, устроить этот брак без её согласия едва ли удастся.

Генрих согласился, и решение по двум важным вопросам было принято. Елизавету Вудвилл следовало предложить в жены королю Шотландии, а Королеву — короновать.

***

Правда, в Бермондси Елизавету Вудвилл никто не притеснял. У неё были собственные покои и слуги, и, если не считать оторванности от света, она жила словно в своем дворце. Конечно, быть отрезанной от мира утомительно; но не менее досадно, чем при дворе, где постоянное вмешательство матери Короля так раздражало её.

Узнав, что её дочери предстоит коронация, она заметила, что давно пора; а затем огорчилась, что сама не сможет там присутствовать. Это чудовищно. Мать Королевы — и фактически под замком по милости этого выскочки Тюдора!

Если бы только Эдуард был жив. Если бы её прекрасноликие сыновья были с ней! Именно в такие минуты она вспоминала о них и снова гадала, что же сталось с ними в Тауэре. Ей нестерпимо хотелось увидеть маленького внука. Милый Артур. Хотя что за нелепое имя! Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Впрочем, она радовалась, что не Генрихом.

Ей хотелось повидать своих девочек. Не то чтобы у Елизаветы теперь находилось много времени для матери; она была полностью порабощена этими Тюдорами. Разумеется, женщине подобает держаться мужа, но когда этот муж выказывает себя врагом матери, оберегавшей её все эти трудные годы... это жестоко и противоестественно.

В милой Сесилии было больше огня, чем в Елизавете. Ей чудилось, что Сесилия неравнодушна к лорду Джону Уэллсу. Она перехватывала взгляды, которыми они обменивались. В свое время это её несколько тревожило, ибо, хоть Джон Уэллс и был достойным человеком и пользовался благосклонностью Короля, мужем для Сесилии он был неподходящим. Начать с того, что он был вдвое старше её.