Виктория Холлидей – Там, где танцуют дикие сердца (страница 33)

Воздух вырывается из моих легких, и я медленно перевожу на него взгляд. Его челюсть сжимается и скрипит, будто он перемалывает кость.

— Почему? — выдыхаю я.

— Потому что ты начнешь то, что я не смогу остановить. И это обещание.

Глава 22

Бенито

Все мое тело вибрирует, и не только потому, что эта древняя жестянка имеет подвеску легче пера. Я все еще чувствую ее мягкие, теплые губы, плотно обхватывающие мой палец, ее язык и жадное сосание, будто это кусочек леденца. Мой член прижат к бедру, отчаянно пытаясь дернуться вверх, чтобы заявить о себе, но мне нужно держать голову холодной.

Это Контесса Кастеллано. Ей едва исполнилось двадцать, она младше меня на шесть лет. Она сестра невесты моего босса. И самая наглая маленькая стерва, какую я когда-либо встречал.

Когда я смотрю на нее, я вижу не только эти кремовые ноги, которые тянутся, кажется, до бесконечности, не только длинные темные волосы, которые так и просятся, чтобы я несколько раз намотал их на кулак, и не только розовые пухлые губы, которые я мечтаю поцеловать, и не просто чтобы заткнуть ее, а потому что они выглядят так, словно на вкус они будут как искушение самого Сатаны.

Я вижу перед собой юную женщину, которая даже не понимает, насколько она сломана. Ту, что чувствует, что ее жизнь вышла из-под контроля в тот день, когда умерла ее мать, и она слишком молода, чтобы придать этому хоть какой-то смысл. Ту, для кого единственный способ выбраться из хаоса собственной головы — потерять себя в танце.

Я мог бы позволить ее губам сосать мой палец днями, но в голове звучит вопрос: почему? Почему она сделала это, если так сильно меня ненавидит?

Тонкая нотка самодовольства расползается по груди. Я не просил ее об этом. Она взяла его в рот, потому что хотела этого. Федерико пришлось выпрашивать ее ласку, а мне — нет. Но это ничего не меняет. Я не могу потерять контроль над ней, потому, потому что если это случится, есть слишком реальный шанс, что я потеряю хватку на всем. Мне просто нужно отвезти ее домой.

Краем глаза я замечаю, как ее грудь то поднимается, то опускается, а язык снова и снова скользит по губам, увлажняя их. И это ни капли не помогает сдержать стояк, который грозит соперничать с длиной и толщиной моей ноги.

— Я не хочу домой, — произносит она почти без дыхания, словно способна читать мои чертовы мысли.

Я не отвечаю. Нам еще предстоит проехать несколько миль по этому участку, прежде чем мы съедем с автострады.

— Я серьезно, Бернади. Пожалуйста... можем поехать куда-нибудь еще?

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

— Куда, например?

— Куда угодно. — Ее пальцы сжимаются на краях сиденья. — К океану.

— Почему ты не хочешь домой?

Следует долгая пауза.

— Там душно, — тихо говорит она.

Я скольжу по ней взглядом, снова возвращаюсь к дороге и сглатываю.

— Я могу отвезти тебя к Кристиано.

Она резко усмехается, горько, почти злобно.

— Да, конечно. Чтобы на меня глазели взрослые мужики, чтобы мой наряд обсуждали, когда захотят, а потом еще и погнались за мной по автостраде, потому что мой выбор пункта назначения тоже не устроит.

Я сжимаю зубы. Она во многом права.

— Значит, к океану.

Она молчит, пока я съезжаю на следующем выходе. Я выбираю проселочные дороги, ведущие к уединенной бухте чуть восточнее Вашингтон-Порта. Это не самая близкая точка выхода к океану, зато именно там меньше всего шансов наткнуться на туристов в это время года.

Я сворачиваю на небольшую парковку и глушу двигатель. Впереди — песчаная поляна, несколько покачивающихся пальм и море.

— Вот, — говорю я, не отрывая взгляда от вида за лобовым стеклом. — Океан.

Она распахивает пассажирскую дверь и выходит наружу, как кошка вытягивая свои длинные ноги. Я с интересом наблюдаю, как она проходит короткое расстояние от машины до кромки воды, где поднимает руки вверх и закидывает их за голову, задирая край топа так высоко, что он скользит по ее спине, открывая небольшую татуировку. Должно быть, в бассейне ее прикрывали волосы, потому что раньше я еене замечал. И даже несмотря на то, что я не вижу, что именно там изображено, один только факт, что какой-то мужик водил иглой так близко к ее коже, делает мое тело каменным от напряжения.

Она встряхивает волосы, позволяя им рассыпаться по спине и скрывая татуировку, а затем наклоняется, чтобы стянуть с ног сандалии. Легкий порыв ветра подхватывает ее адскую юбку, и передо мной открывается идеальный вид на ее округлые ягодицы, между которыми исчезает черная тонкая полоска стрингов. Я подношу сжатый кулак к губам и прикусываю его, оставляя красные следы зубов на белых костяшках. Господи Иисусе, чего бы я только не отдал, чтобы засунуть пальцы под эту ткань и обхватить ее задницу.

Стоя все так же спиной к машине, она скрещивает руки на животе, а затем стягивает через голову топ. После этого тянется за спину и дергает за тонкий шнурок, который еще держит остатки ее скромности. Тот отправляется на песок, к топу.

Я пытаюсь заставить себя моргнуть, потому что если она вдруг обернется, для меня это может стать концом света. Если Кристиано когда-нибудь узнает, что я видел его будущую золовку так близко и практически голую, и не один, а два раза, я почти уверен, что он меня убьет. Но, как мужчина, впервые увидевший северное сияние, я не в силах отвести от нее взгляд.

Проходят секунды. Она стоит, глядя на океан, с обнаженной грудью, а я затаиваю дыхание в ожидании следующего движения. Мое тело действует на автопилоте: я выхожу из машины, не отрывая взгляда от нее. Ее пальцы цепляются за пояс юбки, а потом она спускает ее вниз вместе с абсолютно бесполезными стрингами, скрывавшими ее запретную задницу, и выходит из них, прежде чем небрежно отбросить в сторону.

Моя челюсть отвисает, когда она, как какая-то гребаная греческая богиня, заходит в волны, даже не оглянувшись. Эта сцена мгновенно возвращает меня к тому моменту, когда я наблюдал, как она голая плавала в бассейне Кристиано. Никогда она не казалась более настоящей, более свободной. Мой хмурый взгляд становится еще глубже. Может, именно так она справляется со всем дерьмом, которое швыряет в нее жизнь.

Я сглатываю. Я только что стал частью этого дерьма. Но, напоминаю себе, я должен. Это единственный способ убедиться, что она в безопасности.

Она скрывается под волнами, и на миг мое сердце замирает. Оно начинает биться снова только тогда, когда она выныривает, а ее черные как смоль волосы сверкают под светом.

Мой взгляд следует за ней еще несколько минут, а потом я вынужден отвести его, когда она начинает выходить из воды. Какая же это пытка — не смотреть. Я точно знаю, что роскошные капельки воды скатываются по ее гребаным идеальным грудям, стекают с затвердевших кончиков сосков, оставляют следы по животу и собираются лужицей между ее ног. Меня мгновенно охватывает голод и жажда, и сильная боль, а мой член так чертовски тверд, что я не уверен, что смогу дойти обратно до машины.

Я чувствую ее зеленый взгляд на своем лице, пока она медленно идет ко мне, голая. Я чуть поднимаю подбородок, засовываю руки в карманы и пытаюсь сосредоточиться на покачивающихся ветвях высоких пальм. Мой голос звучит хрипло и чуждо:

— Ты пытаешься добиться того, чтобы меня уволили?

— Ничего я не пытаюсь, — отвечает она, ее голос низкий, полный желания и до безумия соблазнительный. Я все еще не смотрю на нее и с облегчением выдыхаю, когда она проходит мимо.

Когда я слышу скрип подвески машины, я оборачиваюсь. Она лежит на капоте своей машины, раскинув руки по верхней кромке лобового стекла, одна нога поднята. Ее ногти, покрытые черным лаком, сверкают на солнце, а длинные конечности напряжены, как струны, подчеркивая выносливость и мышцы.

Гребаный, блядь, ад, трахни меня.

— Чего ты хочешь, Контесса? — слова срываются с меня на долгом выдохе.

Пауза тянется, наполненная дыханием, которое уносит легкий ветер.

— Мне не нравится, когда меня игнорируют. Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел.

Что за херня? Я всегда на нее смотрю. Даже когда ее нет рядом, ее образ стоит прямо перед глазами. Он никуда, блядь, не уходит.

С ее разрешения я позволяю своему взгляду разорвать ее на части. Эти подтянутые, выточенные конечности, преступные изгибы, греховные сиськи, божественные бедра, распластанные на металлическом капоте. Мне больше не нужно морить себя голодом, я могу, блядь, пялиться на нее, как грязный старый извращенец в плаще.

Ее ресницы обрамляют соленые капли воды, а губы вызывающе пухлые, приоткрытые, будто ждущие.

— Я думал, ты ненавидишь меня, — говорю я тихо, но в голосе слышится неожиданная, бесконечная глубина.

Я замечаю, как ее дыхание становится короче, чем дольше мой взгляд пожирает каждый сантиметр ее тела.

— Ненавижу.

Блядь. Мой член орет на меня.

— Насколько сильно? — бросаю вызов, мой голос падает в низкий баритон.

Несколько секунд между нами есть только хриплое дыхание.

Ее голос срывается.

— Настолько, что я могу расплакаться.

Я делаю шаг к ней и провожу тыльной стороной руки по губам. Голос становится грубым, шероховатым.

— Хочешь плакать?

Она замирает, ее глаза едва заметно расширяются. Я не блефую.

Ее язык скользит по губам.

Она сглатывает.

Шепчет.

— Да.