Виктория Холлидей – Там, где пожирают темные сердца (страница 67)

Мои веки распахиваются, и я резко поворачиваю голову.

— Кристиано нашел тебя утром на полу на кухне и привез сюда. Он сказал, эм... — Сера бросает взгляд на папу и Аллегру.

Кристиано вернулся?

Аллегра наклоняется вперед.

— Он думает, что тебя отравили, Трилби.

Мои глаза расширяются. Отравили? Мой взгляд мечется между ними всеми. Слова «Я ничего не понимаю» звучат хрипло, но отчетливо.

— Это все, что мы знаем, — Сера прикусывает губу. — Я уверена, Кристиано расскажет больше, когда приедет.

Кристиано. Мое сердце грохочет в груди. Он едет сюда?

Надежда расправляется внутри, горячая и дрожащая, но мысль о том, что в эту же дверь может войти Саверо, — это острие иглы, готовое лопнуть ее одним прикосновением.

Тень ложится на комнату, и хотя мне кажется, что меня били по груди снова и снова, вся кожа покрывается раскаленными искрами. Я поднимаю взгляд и вижу Кристиано, стоящего в дверях. Я почти не слышу ничего сквозь оглушительный удар собственного пульса, но взгляд цепляется за коробку в его руках.

Папа резко встает.

— Ну? Ты поговорил с Саверо?

Взгляд Кристиано находит меня, и с его лица словно спадают тени.

— Прошли часы с тех пор, как ты уехал в порт. Что произошло? — В голосе папы слышится нарастающее раздражение, но, похоже, Кристиано это совсем не задевает.

Он подходит ближе, все так же глядя только на меня.

— Это был... он? — спрашивает папа, и его слова звучат хрипло, а зубы стиснуты.

Не говоря ни слова, Кристиано отрывает взгляд от меня и переводит его на папу, снимает крышку с коробки и поворачивает ее к нему. Я никогда не видела папу таким бледным, как сейчас. Он сглатывает и смотрит на Кристиано, а потом молча осеняет себя крестным знамением.

— Что это? — мой голос звучит наполовину хрипом, наполовину шепотом. — Что происходит?

Кристиано снова смотрит на меня. Какая-то часть меня сжимается от того, что я вижу его так скоро. Это значит, что мне придется снова с ним попрощаться, а я уже пережила эту пытку.

Я вглядываюсь в него. Мне нужны ответы.

— Моя семья говорит, что ты привез меня сюда. Ты думаешь, меня отравили?

Он делает еще один шаг вперед, но остается на расстоянии вытянутой руки.

— Именно так.

Его голос просачивается сквозь мое сознание и зажигает меня изнутри. Это реакция, которой я не хочу, но не могу остановить.

— Но ты же ушел...

— Я вернулся.

Его резкий ответ заставляет мои глаза сузиться. У меня нет ни сил, ни настроения играть в эти игры. Я хочу, мне нужен, только один вариант, и это правда.

— Где Саверо? Где мой жених?

Я надеюсь, что это последнее слово ранит его, потому что я не смогу оставить этого человека в своей жизни, если он не останется. Это просто слишком тяжело. Боль, которую он приносит моему сердцу, хуже, чем любая отрава. И теперь я могу сказать это с уверенностью, похоже, на собственном опыте.

Я беру ту самую силу, которой обладает его присутствие, умножаю ее вдвое и выпускаю ее через взгляд.

— Да кто-нибудь пожалуйста объяснит мне, что, черт возьми, происходит?

И когда я говорю «кто-нибудь», я имею в виду мужчину, которого я прожигаю взглядом.

Кристиано поднимает коробку и наклоняет ее в мою сторону.

Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, на что я смотрю, и даже тогда мозг отказывается принимать это.

— Это же... разве это…?

Сера наклоняется, чтобы посмотреть, и тут же отшатывается назад, зажимая рот рукой и подавляя рвотный спазм.

Это герб Ди Санто. Голубь в полете среди языка пламени.

Набитый на куске человеческой плоти.

Я отстраняюсь отступаю, и глаза цепляются за что-то обыденное. Полосы крови на дне коробки. Лоскут ткани, который безуспешно пытается ее впитать. Будто мое сознание хочет ухватиться за все, что угодно, только не за то, что находится прямо передо мной.

— Это татуировка Саверо, — мои шепотом сказанные слова звучат сухо и безжизненно.

Кристиано выплевывает каждое слово:

— Саверо не заслуживал ее носить.

— Но... — я не могу переступить через сам факт, что она в коробке. — Она была у него на груди.

Мой взгляд падает на расплывающийся пурпурный рисунок, по краям которого заворачивается кожа цвета плоти.

— Есть только один способ, которым ты мог... — я резко поднимаю глаза.

Кристиано выглядит другим. На нем тот же костюм, в котором он ушел из дома утром, но он словно стал выше, крепче. Черты лица заострились. Он смотрит на меня не с извиняющимся выражением человека, который мог поссориться с моим будущим мужем, а как тот, кто выстрелил в мужчину двадцать раз и вложил каждую пулю с намерением.

— Ты убил его. — Мой взгляд скользит вниз по его пиджаку, брюкам и замирает на ботинках, а потом ошеломленные глаза упираются в пол.

Я не могу в это поверить.

И вдруг он оказывается всего в нескольких дюймах от моих рваных вдохов, заслоняя собой всех в комнате. Горячее дыхание скользит по моей щеке.

— Он почти убил тебя. Он не заслуживал носить семейный герб. Поэтому я срезал его с его тела так же, как мы отрекаемся от любого недостойного члена семьи.

Этот факт оседает у меня в груди, как пепел после огня.

— Я ничего не понимаю, — бормочу я. — В этом нет никакого смысла.

По моей руке скользит легкое движение воздуха, и он опускается на колени рядом с моей кроватью.

— Он не собирался отравить тебя, Трилби, — говорит он. — Этот яд предназначался для меня.

— Почему? — шепчу я. Отравить кого-то само по себе безумие, но отравить собственного брата?..

— Он узнал, что отец хотел, чтобы я стал доном, а не Саверо.

В голове начинает шуметь. Теперь все становится на свои места. Вот почему Саверо так отчаянно пытался утвердить, что именно он дон, а не его брат.

— Но твой отец отпустил тебя…

— Да. Он много раз просил вернуться, и я всегда отвечал отказом. Он никогда не говорил, почему ему так важно было видеть меня здесь, но теперь я знаю, что он хотел, чтобы я стал его преемником.

— И ты не хотел?

— Я не хотел работать с Саверо.

— А теперь? Ты хочешь возглавить семью?

Он тянется к моей руке.

— Я хочу быть честным с тобой, Трилби. Я не знаю. Я еще не решил.

Мозг словно в тумане. Я совсем недавно пришла в себя, а информации слишком много, и она давит.