Виктория Хабарова – Сто сорок четыре часа (страница 1)

Виктория Хабарова

Сто сорок четыре часа

Глава 1. Перелёт

Самолёт компании «Аэрофлот» выруливал на взлётную полосу аэропорта имени Джона Кеннеди, когда Август поймал себя на мысли, что считает заклёпки на крыле. В детстве он делал так всегда — находил какую-нибудь ерунду, чтобы отвлечься от страха перед полётом. Сейчас страха не было. Была пустота в груди и странное, зудящее чувство, будто он забыл выключить утюг в бостонской квартире.

Хотя нет. Не утюг. Он забыл, как быть сыном.

— Мистер Гольцман, желаете ещё шампанского перед взлётом? — стюардесса с фирменной улыбкой склонилась к его креслу бизнес-класса. В Америке его фамилию произносили по-разному: «Гольцмэн», «Голдман», иногда даже путали с Goldman Sachs. Он привык. Перестал поправлять года три назад.

— Нет, спасибо. И. зовите меня Август.

Девушка кивнула и отошла. Август посмотрел в иллюминатор. За стеклом серый бетон, жёлтая разметка, машины сопровождения. Через двадцать минут он покинет континент, который стал ему домом. Домом, где он научился говорить «Hi, how are you?» не дожидаясь ответа, где пил кофе на ходу из картонного стаканчика и где его фамилию Гольцман, доставшуюся от отца, а отцу от деда-часовщика из Львова, — никто не мог выговорить правильно.

—Гольцман.— Смешная фамилия. В школе его дразнили «Гольфстрим». Потом, уже в Америке, один профессор в MIT, услышав фамилию, оживился: «О, у вас немецкие корни?» Август тогда пожал плечами. Он не знал. Отец умер, когда ему было двенадцать, и расспросить было некого. Мать только отмахивалась: «Гольцман и Гольцман. Хорошая фамилия, еврейская. Ты ею гордись».

Он и гордился. Где-то глубоко внутри, куда не добирались презентации для инвесторов и elevator pitch на Манхэттене.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. —Восемь лет.

Он уехал в восемнадцать. Тогда это называлось «поступил в MIT». Мать плакала в Шереметьево, совала ему в рюкзак пакет с пирожками и повторяла: «Ты только звони, Густик. Хоть раз в неделю. Я буду ждать».

Первый год он звонил. Раз в неделю, по воскресеньям. Потом началась учёба, подработка, стажировка. Звонки стали раз в месяц. Потом — по праздникам. А потом он открыл свой первый стартап, и время превратилось в сплошной поток дедлайнов, презентаций и встреч с инвесторами. Он оправдывал себя тем, что строит будущее. Их общее будущее. Что однажды он прилетит не просто сыном, а человеком, который может купить матери квартиру в центре Москвы и отправить её на Мальдивы.

Но мать не хотела на Мальдивы. Она хотела, чтобы он просто поел горячего супа.

Самолёт дрогнул и начал разбег. Двигатели взревели, вдавливая тело в кресло. Август открыл глаза, когда шасси оторвались от земли. Под крылом проплыл Манхэттен — серый, острый, величественный. Город, который он покорил, будучи Августом Гольцманом, парнем из московской хрущёвки.

— Прощай, — беззвучно сказал он стеклу. И сам не понял, кому именно.

Пять часов полёта спустя он проснулся от того, что сосед справа — пожилой мужчина в потёртом пиджаке с советским орденом на лацкане — громко просил у стюардессы «водочки и селёдочки». Август усмехнулся. Он отвык от этого. От этой бесцеремонной, родной, чуть нагловатой манеры общения, где нет места американскому «personal space».

Он потянулся к рюкзаку и достал старый, потёртый конверт. Единственное письмо от матери за последние три года. Не электронное — бумажное, отправленное почтой России. Она писала его полгода назад, поздравляя с днём рождения. Почерк был неровный, буквы плясали — видимо, рука уже не та.

—«Густик, сыночек. Поздравляю тебя с 26-летием. Желаю здоровья и успехов в твоей Америке. У нас всё хорошо. Соседка Рая завела кота, назвала Августом в твою честь. Смешной, пушистый. Я смотрю твои фотографии в интернете, хоть и плохо в этом разбираюсь. Ты там такой красивый, в костюме. Будь счастлив, сынок. Не забывай нас. Мама».—

Он перечитал это письмо раз двадцать за время полёта. «Не забывай нас». Не «меня». «Нас». Она всё ещё говорила о них двоих как о семье, хотя отец умер, и с тех пор они были вдвоём против всего мира. —Гольцманы против всех—, — шутила мать в детстве, когда он приходил из школы с разбитым носом.

За иллюминатором уже темнело. Где-то внизу, под плотным слоем облаков, начиналась Россия. Его Россия. Которую он почти забыл.

Аэропорт Шереметьево встретил его запахом хлорки, дешёвых духов и чего-то ещё — неуловимого, родного. Может, так пахнет тоска. Он прошёл паспортный контроль, чувствуя, как на него смотрит пограничник — усталый мужчина с мешками под глазами.

— Цель визита?

— Свадьба брата.

— Надолго?

— Не знаю. На неделю, может, две.

Пограничник хмыкнул, шлёпнул печать и вернул паспорт. В графе «Surname» значилось: —Goltsman—. Однажды в американском банке его спросили, не родственник ли он тому самому Гольцману с Уолл-стрит. Он ответил: «Нет, я из других Гольцманов. Из тех, что чинили часы во Львове».

— Добро пожаловать домой, — сказал пограничник.

—Домой.

Август забрал чемодан и вышел в зал прилёта. Его никто не встречал. Он сам так решил — не говорить матери точную дату. Хотел увидеть её без подготовки, без парадных пирогов и слёз в аэропорту. Просто прийти и постучать в дверь, как будто он вышел за хлебом и вернулся через восемь лет.

На улице его обдало влажным, тяжёлым воздухом. Конец августа в Москве — это смесь бензина, пыли и увядающей листвы. Он остановился на мгновение, вдохнул полной грудью и вдруг понял, что за восемь лет ни разу не чувствовал этот запах. Запах дома.

Таксист — молодой парень с золотой цепью поверх футболки — лихо подхватил его чемодан.

— Куда едем, шеф?

Август назвал адрес. Старый район, хрущёвки, двор, где он гонял мяч с пацанами. Таксист присвистнул.

— Ого, далековато. Но довезу с ветерком. Садись.

Машина тронулась. За окном поплыли огни МКАДа, рекламные щиты, бесконечные ряды многоэтажек. Август смотрел и не узнавал город. Всё изменилось. Или изменился он.

— Слушай, а ты откуда? — спросил таксист, поглядывая в зеркало заднего вида. — Акцент чудной. Не наш, да?

— Из Америки.

— О-о-о! Круто. А чё там, правда, что ли, все на «Макдональдсе» сидят?

Август улыбнулся.

— Не все. Некоторые на салатах.

— Понял. А я вот «Бургер Кинг» люблю. Ну, расскажи, как там жизнь?

И Август вдруг начал рассказывать. Не о стартапах и инвестициях, а о том, как в Бостоне зимой дует ледяной ветер с Атлантики, как сосед-итальянец каждое воскресенье печёт пиццу и угощает весь подъезд, как он скучает по чёрному хлебу и настоящей сметане. Таксист слушал, кивал, вставлял свои истории про жену и тёщу. И Август поймал себя на мысли, что ему легко. Легко говорить с этим незнакомым парнем на простом, родном языке о ерунде.

Потому что завтра предстоял разговор совсем другой.

Машина свернула во двор. Фонарь у подъезда всё так же мигал. Детская площадка с покосившимися качелями. Лавочка, на которой он в четырнадцать лет впервые поцеловал соседскую девчонку.

— Приехали, — сказал таксист. — С вас тыща двести.

Август протянул две тысячи.

— Сдачи не надо.

— Ого, спасибо! Удачи тебе, американец.

Август вышел из машины. Чемодан стукнулся об асфальт. Он посмотрел на окна пятого этажа. В кухне горел свет.

Лифт не работал.

— Мистер Гольцман, желаете ещё шампанского перед взлётом? — стюардесса с фирменной улыбкой склонилась к его креслу бизнес-класса. В Америке его фамилию произносили по-разному: «Гольцмэн», «Голдман», иногда даже путали с Goldman Sachs. Он привык. Перестал поправлять года три назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.