Виктория Горнина – Троянская мозаика (страница 3)

Понятно – и половины сказанного вы не запомните, зато долго останетесь под впечатлением – у нее здесь целая аптека под открытым небом. Едва Энона поселилась в их доме, Агелай сам натянул веревки, с которых теперь свисают бесчисленные пучки трав, а рядом набирают силу настои, готовятся отвары на абсолютно любой, даже самый безнадежный случай.

В этом изобилии глиняных полушек сам черт ногу сломит, а непосвященному здесь и вовсе делать нечего. Одна Энона лихо и с удовольствием управляет этим разнотравьем – со стороны ее действия очень уж смахивают на колдовство – так и ждешь, что сейчас прозвучит какой-нибудь заговор, или на худой конец заклинание – но это на неподготовленный, поверхностный взгляд. Энона колдовством не занимается. Она просто лечит людей. Это все знают. И всегда обращаются к ней – о ее целебных настоях все наслышаны. Потому вся округа лечится исключительно здесь, и нигде больше. И даже пару раз сюда, на Иду, из самой Трои присылали совсем молоденьких, быстрых на ногу служанок – смазливых хохотушек, что все заглядывались на Париса. Энона их быстро спровадила со двора. Всучила искомый настой и решительно выставила вон. Что с ними церемониться? Она итак здесь врачует всех – и в Трою бежать не надо.

Но много ли ей сейчас от этого проку – побежал же вот. О ней даже не вспомнил. Сейчас одна ему подмигнет, другая улыбнется – и все, прощай ее тихое семейное счастье.

И чего ему здесь не хватает? Чем Энона хуже всех этих троянок, что будут теперь липнуть к нему и заигрывать с ним? Разве обделили боги ее красотой – если на то пошло? Ничего подобного. Ничуть она не хуже других.

Волосы у нее черные как смоль, длинные, густые, а глаза – сколько раз отражал их неторопливый ручей – большие, черные – и сколько раз смотрелся в них Парис… ну вот – почему она говорит в прошедшем времени? Хотя, конечно, многое изменилось – ее некогда стройное тело располнело после родов – уж и в помине нет той гибкой молоденькой девушки, что влюбилась без памяти в юного пастуха – они встретились впервые здесь, у скалы, а затем возле этой скалы клялись в вечной любви. И на его безыскусное:

– Я люблю…

Она ответила тем же, и прибавила:

– И спасу тебя, если вдруг с тобой что-нибудь случится – я всегда приду тебе на помощь.

Отзвучали, отзвенели те клятвы в ночной тиши, и только скала торжественно внимала – главным безмолвным свидетелем. Энона помнит ту ночь у костра – особенную, тихую, звездную, безветренную – только он и она – все вокруг застыло в безмолвии, все погрузилось в сон – оттого торжественно звучат их слова. Как она прозевала момент, когда в их жизнь прокралась скука – незаметно, постепенно, поначалу будто стесняясь, а чем дальше, тем яснее заявляя о себе. Каждый божий день одно и то же – Парис пропадает на пастбище, она копается со своими травами – теперь и вовсе, когда появился Кориф – где уж ей успеть за всем?

Но ведь были они счастливы – были. Это Энона точно может сказать.

Ах, почему нельзя и дальше так жить – в их нетронутом мире среди луговых трав, узких тропинок и леса, что спускается с Иды. Кому понадобилось влезть и все испортить – да так, что Парис даже не попрощался с ней – бык оказался ему дороже, чем она и сынишка.

Это все потому должно быть, что сам Парис считает, что он вернется. Но Агелай так встревожен – опрометью помчался за ним. Сейчас придет он в Трою – заглядится на городских красоток и забудет ее – Энона расплакалась. Конечно – те начнут любезничать с ним. Ее Парис сразу забудет и думать о ней – простой, тихой, милой. Ведь он такой видный – высокий, красивый, голубоглазый, а волосы темные – породистый значит – шутит Агелай. Тут не до шуток будет, если не вернется Парис.

3. Поляна у скалы Гаргар

Не зря, ох, не зря льет слезы Энона, и торопится Агелай. Потому что их мир, их гора Ида – это настоящий рай, где все устроено просто, все родное и лучшего места на земле нет и быть не может. Во всяком случае – для них уж точно – только здесь самые красивые во всей округе места – особенно вершина Иды, которую венчает скала Гаргар.

Сама поляна, что окружает скалу – очень и очень живописное место. И даже так – это скала Гаргар возвышается посреди поляны, разделяя ее таким образом пополам. Что очень удобно – всегда можно укрыться в тенечке, кроме, понятно, полудня, когда солнце палит прямо над головой. Тогда к вашим услугам деревья, что поляну окружили. Там, кстати, берет начало ручей – оттого здесь травы высоки и сочны. Если ко всем этим прелестям принять во внимание чистейший высокогорный воздух – то цены этой поляне нет и быть не может.

Но это, скажем так – только одна составляющая ее уникальности. И не самая главная. Гораздо важнее, что поляна вокруг скалы Гаргар – немой свидетель торжественных клятв. Особенно последнее время. Это именно так – потому как во всей Троаде вы не найдете местечка более подходящего для всякого рода клятв и признаний. Это неслучайно. И в некотором роде закономерно. Во-первых, там никто не ходит. А значит и случайные свидетели отсутствуют. Следовательно, никто не сможет подслушать, в чем и кто там клянется. Во-вторых, чтобы добраться до поляны этой – нужно очень постараться. Потому просто так от делать нечего туда никто не полезет. Следовательно, забраться на самую вершину Иды можно только осознанно. Желая, так сказать, эти самые клятвы озвучить. Кстати – часть из них мы уже слышали в ночной тиши из уст простого пастуха и милой поселянки.

И этот пастух, конечно же, тот самый Парис, потому как из всех пастухов в округе только у Париса хватает духу сюда забраться. При этом он не слишком любуется окружающей красотой. Париса занимают исключительно меркантильные соображения – а до вашей красоты ему и дела нет.

Главное, чтобы скотине было где разгуляться, и чтобы подножного корма вволю, и вода чтобы недалеко – короче, чтобы он больше не напрягался, раз уж сюда залез. А так – сел под скалой, и сиди себе, отдыхай. Потому что, помимо всего прочего, окрестности скалы Гаргар – лучшее место для пастбища. А что здесь не ходит никто – скорее плюс, чем минус. Парис совсем не скучает в отсутствии людей. Парису вполне хватает его возлюбленной, что приносит в корзинке обед. К тому же здесь стадо чувствует себя вольготно – волков тут не водится.

Вдали от соблазнов легко прослыть безупречным – весь круг общения узок – редкие встречи с другими пастухами, что расположились ниже по склону, Энона да Агелай, которого Парис считает отцом, – вот и весь его мир.

Правда было как-то – разбойники объявились. Стали грабить, и скотину угонять – так Парис храбро выступил против них – собрал весь народ окрест, да изгнал проходимцев с Иды – да так, чтобы и другим неповадно было. Тому уже несколько лет – совсем юн был Парис, а не побоялся однако – отчего зауважали его в округе, назвали почетно – Александром, и сразу обращаться стали, как со старшим – даже слух пошел, что происхождение у него непростое – раз так смел, силен и храбр оказался. Но это все сказки конечно – так считает сам Парис, хотя и лестно ему слышать такое, а тем более от старших.

Вот сидит он с утра пораньше возле той самой скалы. То есть он еще собственно и глаз толком не продрал, и солома торчит среди спутанных его кудрей – ночевал прямо здесь Парис, у скалы – лень было вниз спускаться – да и зачем? Волков тут нет, ручей в двух шагах, Энона сама прибежит – к чему скотину туда-сюда гонять? А ему и здесь хорошо. Лепешка опять же ячменная с вечера оставалась – на тот случай, если Энона припозднится – воды из ручья всегда зачерпнуть можно – вот уже и сыт он. Что еще надо для счастья?

Тут ни с того, ни с сего на поляне перед скалой появились три роскошные дамы и кавалер вместе с ними. Все разодетые – Парис отродясь ничего такого не видел. Солнышко щедро окружило их лучами, отчего аж поляна вокруг скалы засияла вся.

Парис глаза зажмурил, покрутил головой – померещится же такое – вроде не пил он. Ну если так, чуть-чуть. Там кувшинчик-то початый стоит за скалой. Так он всегда там стоит. Удобно очень. И даже голова с того кувшинчика не болит – откуда такие глюки? Сказать по правде, он домой потому и не пошел – из-за кувшинчика этого злополучного. Так и прикорнул тут, у скалы. А спьяну еще и не то померещиться может. Но чтобы четверо сразу – это уж слишком. Там, кажись, осталось чуток. Парис потянулся в направлении кувшина – нужно, чтобы голова прояснилась – непременно нужно.

– Оставь кувшин в покое.

Они еще и говорить могут – видения эти. А этот – весь во фраке и крылатых сандалиях на босу ногу нагло так кувшинчик схватил – и опрокинул остатки себе в рот. Парис только икнуть успел. Ясно ощутил, как смачивается чужое горло последним драгоценным глотком вина – оттого и спазм получился. Зато глаза окончательно открылись – и даже так – распахнулись глаза.

– Эй, ты чё делаешь? Ты кто вообще? – попытался вскочить Парис.

– Спокойно, не суетись. Я – Гермес. А ты мне трезвый нужен. Видишь ли… Вон тех красоток видишь?

Парис согласно кивнул. Конечно, он их видит. Аж все в глазах рябит – напустили тут блеску – вся поляна сверкает во все стороны сразу.

– Будешь судьей.

– Кем? – не понял ошалевший Парис.

– Судьей. – повторил Гермес – К тебе направили. Зевс велел решить тебе спор этих богинь.