Виктория Дьякова – Кельтская волчица (страница 9)

Однако, уже стемнело, а Арсения так и не нашли. Измученная всеми событиями минувшего дня, Лиза едва держалась на ногах, и матушка Сергия настояла на том, чтобы девушка немедленно отправилась к себе и легла спать под опекой бабушки Пелагеи. Она уверила княжну, что с матушкой ее ничего уж хуже не случится, а если, не приведи Господь, что и сделается, она обязательно разбудит Лизу или пошлет за ней.

Физически ощущая густоту воздуха и свинцовую тяжесть ночи, опустившейся ей на плечи, Лиза вышла во двор — его необходимо было пересечь, чтобы попасть в часть дома, где находились их с Аннушкой комнаты.

Все вокруг пугало молодую княжну — от случившегося в том не было странности. Казалось, сама ночь насыщена угрозами и непонятными опасностями. Все строения вокруг, знакомые с детских лет, представлялись теперь Лизе враждебными, скрывавшими тайного врага, который следил за каждым ее движением.

Вдалеке мяукнула кошка. Сорвавшись, Лиза бросилась бежать и сразу же остановилась, ощущая робость. Ей хотелось, как можно скорее оказаться в своих комнатах и укрыться в объятиях старой и доброй няни. Но прежде, чем желание ее исполнится, она должна решиться пересечь двор.

Перекрестившись и мысленно воззвав к Богородице, Лиза сделала еще несколько шагов в темноте. Но ее сразу захватило ощущение, что кто-то подкарауливает ее, спрятавшись совсем рядом. И не успела еще толком Лиза осознать пришедшее ей предупреждение, чьи-то руки обхватили ее сзади. Их сила была невероятна, непреодолима. Они казались девушке двумя обжигающими змеями, которые пытались обвиться вокруг нее и задушить.

На дворе было так темно, что она ничего не могла разглядеть. Внезапно охвативший Лизу ужас оказался столь силен, что она не могла выдавить из своего горла ни единого звука, она не могла закричать, позвать на помощь.

И в то же время стиснувшиеся ее руки рождали в ней самой странные ощущения — она была уверена, что это не были руки мужчины. Они были теплыми, женственными, мягкими.

Таким же мягким оказался и голос, который что-то шептал ей на ухо — но она не могла понять, что, потому что не понимала языка. Но несмотря на всю приятность свою, голос этот вызывал в Лизе чувство страха и отвращения, настолько сильное, что она потеряла бы сознание, если бы не вспышка молнии, которая осветила двор. Лиза вздрогнула — совершенно явно начиналась гроза, столь редкая по осени на Белозерье. Эта вспышка позволила Лизе узнать лицо, оказавшееся совсем рядом с ней. Это было лицо мадам де Бодрикур.

— Это Вы, Вы… — выдавила из себя Лиза, отступая: — Почему Вы напугали меня?

— Я напугала Вас? — француженка пожала плечами, — да отчего же? Моя дорогая, я ждала Вас, чтобы утешить и вселить в Вас надежду. Вы же шли столь поглощенная своими мыслями, что мне пришлось остановить Вас.

— Тогда прошу извинить меня, — холодно отвечала ей Лиза: — все это просто ребячество. Мой брат пропал, моя матушка при смерти. Мой отец все еще не вернулся из глуши лесов, а Вы веселитесь, мадам, как Вам не совестно?

— Мне совестно? — усмехнулась Жюльетта, и в усмешке ее послышалась что-то зловещее: — мне незнакомо, что такое…Как Вы сказали, Лиз? Совесть? Я не понимаю, о чем Вы говорите, разве Вы не уяснили до сих пор?

— А что я должна была уяснить? — Лиза попыталась сделать несколько шагов, но ноги ее казалось, налились свинцом и отказывались слушаться. Сердце продолжало дико колотиться, и чтобы прийти в себя и успокоиться, она несколько раз вдохнула в себя сырой ночной воздух и закашлялась. Она ощущала себя на грани обморока и не находила никакой опоры вокруг, на которую хотя бы можно было опереться.

Все усиливающееся чувства ужасающего страха парализовало девушку. Лицо Жюльетты снова исчезло во тьме. Потом же кто-то приоткрыл в сенях дверь — неяркий свет огня, горевший внутри, проник в образовавшуюся щелку и достигнув их обоих, бросил на них отблеск.

Усиливаясь с невероятной быстротой, ветер раздувал тучи, в просветах стали появляться тусклые звезды. Время от времени белые вспышки молний проносились над ними, а вдалеке от тех болот, где остался Арсений и где до сих пор, вероятно, разыскивали его князь Федор Иванович и Ермила, доносились глухое рокотание грома и вой волков.

Белоснежное лицо Жюльетты по-прежнему нависало над Лизой, но теперь оно казалось, утратило всякую человечность. Белизна его становилась все более и более яркой, пока наконец, не стала светиться изнутри каким-то неестественным ослепительным светом. Лиза ахнула и пошатнулась.

Сумеречный огонь огромных черных с золотым отливом глаз также становился все ярче и насыщался невероятной силой, которая держала несчастную девушку в своей власти, не выпуская и не давая возможности избегнуть колдовского очарования.

— Ты не сердишься на меня, девочка моя? — произнесла Жюльетта изменившимся голосом, — ты отдаляешься от меня, я это чувствую. Но почему? Чем я обидела тебя, моя несравненная? Одна твоя улыбка для меня драгоценнее всех сокровищ мира, моя дивная, моя прекрасная. Как я ждала тебя! Как же долго я ждала тебя! Как я тебя люблю… руки Жюльетты обвили шею Лизы, француженка улыбнулась. Ее зубы блестели как жемчуг, но между ними Лиза с ужасом увидела мелькнувший длинный змеиный язык, раздвоенный на конце. Она совсем не шевелила губами, слова Жюльетты доносились откуда-то издали, словно приносимые ветром. Лиза ощутила, как все тело ее похолодело и по нему поползли мурашки. Она совершенно отчетливо видела языки пламени, танцующие вокруг прекрасной головы мадам де Бодрикур, сливающиеся и мерцающие на фоне ночи.

— Ты не слушаешь меня, — вдруг сказала Жюльетта, пахнув жаром в лицо побелевшей, обессиленной Лизе. — Ты так смотришь на меня, как будто я привидение. Что же такого я сказала, чтобы напугать тебя? Я сказала, что люблю тебя. Ты напоминаешь мне одну недотрогу. Она была очень красива и очень холодна на вид, но ее бесстрастное лицо скрывало бушующий огонь. Она жила лет пятьсот тому назад во Франции. Однажды, когда она находилась в спальном покое, я предстала перед ней в облике прелестного юноши, и сжимая в объятиях, осыпала поцелуями. Потом же… — облик Жюльетты снова изменился, она как будто стала излучать голубоватый свет, исходившей от всей ее фигуры, но особенно от лица, глаз и улыбки, сияющей ослепительно: — потом же я посещала ее и многократно обращалась к ней с речами, когда она бывала одна, но ни разу больше не позволила увидеть себя. Когда же она встрепетала от любви, я снова явилась к ней, приняв облик ее давно погибшего возлюбленного и сочеталась с ней, оставив с бременем во чреве. А после рожденный ею сын стал королем, который отправил на костер Великого Магистра этих святош — храмовников, державших меня взаперти в своем замке…

— Кто Вы? — вскрикнула Лиза, сжав руками голову. — Что Вам нужно от меня?

— Кто я? — Жюльетта мягко засмеялась, вполне по-человечески, и Лиза, на мгновение успокоившись, вдруг подумала, что мадам де Бодрикур просто пьяна, хотя раньше ничего подобного она себе не позволяла. — Очень скоро ты узнаешь, девочка моя, — продолжала Жюльетта, — я пришла сюда не для того, чтобы стыдливо скромничать. Я преодолела великие силы, сопротивлявшиеся мне, и все же явилась. Для того, чтобы все узнали об этом, и ты, конечно же, дорогая моя, — она снова наклонилась на Лизой, и весь образ француженки снова переменился. Она как будто скрылась за полупрозрачным жемчужным покрывалом, так что за завесой едва проглядывали ее черты, ставшие вдруг невероятно утонченными и вовсе совершенными. Пожалуй впервые, немало наслышанная о том прежде, Лиза воочию наблюдала то, что называют красотой ангела, хотя и не достаточно осознавала по причине страха исключительность момента.

По-прежнему они оставались одни, и как ни хотелось Лизе, чтобы кто-то вышел и спас ее своим вмешательством, избавления не случилось. У девушки перехватило дыхание, она вдруг ощутимо почувствовала, что соприкасается с чем-то безмерным и эфемерным. Сделав отчаянное усилие над собою, подобное тому рывку, который делает утопающий, чтобы снова всплыть на поверхность воды, она боролась с охватывающим ее головокружительным чувством.

— Вы одержимая, мадам. Вы сумасшедшая, — пробормотала она. — Вы просто сумасшедшая, да, да.

— Сумасшедшая? Одержимая? — Жюльетта разразилась столь несвойственным ей прежде низким, грудным смехом: — Как ты впечатлительна, девочка моя. Но я вовсе не одержимая, я — очарованная. Я очарована тобой, твоим юным, прекрасным телом.

Разве ты не понимала этого раньше, когда я каждую ночь приходила к тебе в спальню, чтобы полюбоваться тобой. О, ты хваталась за эти жалкие картинки, именуемые иконами, ты читала молитвы, стишки для убогих и обиженных жизнью. Ты не хотела принять от меня нежность, ту выпестованную мною нежность, которую никогда не сможет подарить тебе ни один из смертных. — Наклонившись, Жюльетта положила голову на плечо Лизы. По всему телу девушки, и без того скованному страхом, прошла мелкая дрожь — голова Жюльетта была холодна как лед. Казалось, в ней вовсе не пульсирует кровь, в ней нет жизни. — Как часто я мечтала так сделать, — прошептала тем временем француженка, — мне так хотелось ощутить теплоту твоего тела, твоего еще почти детского естества. Ведь мне холодно. Мне всегда холодно. И я нуждаюсь в человеческом тепле. С тобой же мне было бы тепло. Ты могла бы стать для меня источником невообразимого наслаждения и испытать то же наслаждение от меня, поверь. — Вы сошли с ума, — повторяла вконец растерявшаяся Лиза.