Виктория Дьякова – Кельтская волчица (страница 61)
Арсюша лежал на кровати в комнате своей, поверх тканого персидского ковра, в холщовой рубахе, босиком со скрещенными на груди руками, словно только что испустил дух — спокойно и благочинно.
На похороны молодого князя съехались все белозерские родственники Прозоровских, отовсюду. По старинной русской традиции снарядили плакальщиц, доставали из погребов водку, мед и пиво в угощение духовенству и всему окрестному люду.
Из Белозерска мастеровые привезли для Арсюши гроб, внутри и снаружи обитый червчатым, княжеским бархатом. А когда уложили в него князя под всеобщие стенания, то привесили, как уж издавна повелось, к нему белый кавалергардский мундир с красным воротником и золотым шитьем по нему.
Когда пришло время оплатить расходы покойного по путешествию в загробное царствие, матушка Сергия подвела Лизу, закутанную в черный плат, к гробу, прошептала ей:
— Положи монетку в рот ему на издержки в дальнее путешествие, чтоб ни в чем нужды не имел он, да о нас вспоминал.
Дрожащей рукой княжна исполнила просьбу ее. И как только сделала она так, закрыли Арсюшу последним подарком батюшки его — соболиной шубой, подбитой голубым бархатом, что собирался князь сынку к двадцатилетию поднести, — а после крышку над ним водрузили.
Пока шли все приготовления, матушка Сергия с напряжением ожидала, как бы не свершилось какого-то знака, который бы показал, что известно Всевышнему, что сгубила Арсения Федоровича вовсе не волчица дикая, а демоническая, злая сила. Потому она строго-настрого приказала Петру Петровичу не только в сострадании слезы молодой княжне платочком утирать, но и следить тщательно за концентрацией энергий в усадьбе. Но никаких поводов для тревоги до времени погребения, то ли по везению простому, то ли Божье воле не сыскалось.
Под неутихающим, холодным дождем гроб молодого князя вынесли из усадьбы и шесть молодых дворовых парней в траурных одеждах держали его плечах. Плакальщицы с распущенными волосами шли по бокам да впереди и кривлялись, как водится, вопили, вскрикивали, заливались плачем, изображая скорбь близких.
За гробом длинной процессией растянулись родственники княжеские и те из слуг, кому было позволено оставить хозяйство, чтобы проводить молодого барина в последний путь.
До самого Кирилловского монастыря шли пешком. Вслед за гробом, Петр Петрович и месье Поль вели, поддерживая под руки княгиню Елену Михайловну, в которой и кровинки, казалось не осталось — так она сделалась бледна и худа. Путь получился долгий и трудный. Свечи в руках гасли от дождя, их зажигали вновь, но для этого приходилось останавливаться.
Только далеко за полдень добрели, наконец, до обители — там в Успенском Соборе преставившегося торжественно отпели. После же понесли на кладбище, где в семейном склепе гробокопатели уже подготовили могилу.
Держа об руку княжну Лизу, матушка Сергия стояла у самого изголовья гроба, когда его крышку приподняли, давая проститься родственникам. Слезы, плач, стенания усилились.
Княгиня Елена Михайловна упала на тело сына, обцеловывая его. Федор Иванович на коленях в грязи обливался слезами.
Вдруг раздался невероятный гром, сверкнула молния, все шарахнулись в сторону от гроба, а он рухнул в яму, не удержавшись на комьях земли, лежащих рядом с могилой — тело Арсения едва не вывалилось из него. Но еще хуже, что вместе с гробом сына в могилу упала и княгиня Елена Михайловна. Матушка Сергия прижала к себе кричавшую от страха Лизу, а Петр Петрович подбежал, придерживая шляпу, к матушке Сергии и ухо ей обжег его горячий шепот:
— Камень-то мой совсем черный стал, точно говорю, я такого в жизни не видел!
— Не о том беспокоиться нынче надобно, — строго выговорила ему матушка Сергия. — Вы не видите разве, что стряслось? Помогите, помогите Елене Михайловне, вытащите ее! — и она подтолкнула стажера к могиле.
— Ага, ага, — кивнув, Сверчков побежал к гробу, перескакивая через груды скользкой глины — там Ермила с Данилой в четыре руки извлекали из ямы потерявшую сознание княгиню и пытались уложить покойника. Дождь усилился так, что шел стеной — ничего не видно было за ним на расстоянии вытянутой руки. Всю могилу залило водой и гроб плавал в ней, замаранный грязью.
— Закапывайте, закапывайте! — потребовала от гробокопателей Сергия. Несчастному Арсению поспешно всунули в руку отпустительную грамоту, быстро поцеловали принесенные из Собора образа и стали забрасывать могилу землей.
Но только гроб с телом скрылся под ней — раздался треск. Матушка Сергия подняла голову — старинная, толстая береза, стоявшая в самом изголовье могилы, устрашающе накренилась, ствол ее издавал скрип, она наклонялась все ниже и ниже.
— Смотрите, — матушка дернула за рукав кафтана промокшего до нитки Данилку, — смотрите, не упадет ли она?
Тот взглянул наверх и очень быстро осознал неизбежное:
— Спасайся! — крикнул он, перекрывая шум ветра и плачи, — все — спасайся, в стороны! А то сейчас всех передавит бесноватая!
Схватив в охапку бесчувственную княгиню Елену Михайловну, он в два прыжка перенес ее от могилы, тогда как Ермила Тимофеич, сообразив, оттолкнул без всякого должного уважения князя, тот упал на спину в воду-но благо, нависшая опасность оправдывала бесцеремонность старого охотника. Береза накренилась еще ниже, треснув почти что пополам.
Матушка Сергия едва успела отбежать с Лизой и оттащить с собой бабку Пелагею, как дерево рухнуло на могилу, закрыв ее собой и придавив. После снова загрохотал гром, дождь полил еще некоторое время, и стал затихать. В полном изнеможении, перепуганные почти до смерти, участники похорон добрались обратно до Прозоровской усадьбы.
— Я читал в школе, — говорил матушке Сергии Петр Петрович, просушивая на печи в пустой поварне свой промокший насквозь черный сюртук, — будто всегда гроза случается, когда демоны приходят забрать прислужника своего. Неужто в самом деле так грешен был князь Арсений Федорович? Когда ж успел, молод вроде скончался… — матушка Сергия слушала его, глядя на мелкий, тихий дождь за окном.
— Это не оттого случилось, Петя, — проговорила она, не поворачиваясь к стажеру, — что несчастный Арсюша слишком много грехов накопил, это от того, что блуждает безнаказанно злая сила по здешней округе вот уже годов с сотню и творит, что ей заблагорассудится. Ни иконы, ни соборы ей не указ — над всем смеется. Нам с тобой еще много постараться придется, чтобы избавиться от нее, да и всю Андожу избавить.
— Вы и впрямь считаете, что сила эта изволила присутствовать на похоронах? — от неожиданного открытия Петр Петрович уронил на пол уголек из печи и засуетился вокруг, чтобы затушить его. — Неужто? То-то камень мой готов был разорваться от напряжения, даже почернел весь. А как же священники, собор, молитвы, ладан?
— Это только в русской сказке черт от ладана бегает, — слабо улыбнулась на его слова Сергия, — а на самом деле, он в человеческом сердце поселяется незаметно, и как не кури на него благовония, очень он уютно чувствует там себя.
— Как же справиться с ним? — пожал плечами Петр Петрович, почесывая пальцем во всклоченном мокрыми волосами затылке: — выходит, что никак?
— Это каждый сам для себя такую задачку решает, — ответила ему Сергия, — только к нашей миссии оно отношения не имеет. Мы же с тобой Петр Петрович, должны искать бледнолицего брата нашего красавца — Демона. И пока мы его не найдем — никому покоя не будет, ни семье князей Прозоровских, ни Андоже, ни всему Белозерью, ни нам с тобой.
Так уж вышло, что все сорок дней от похорон молодого князя Арсения Федоровича лил на Андоже дождь, переставая лишь ненадолго. Изредка только прояснялись нависшие фиолетово-серые небеса, только солнышко так и не показывалось.
Не желая отступать от заведенного, князь Федор Иванович, дней с десяток от похорон не встававший с постели, повелел убрать с могилы Арсюши свалившееся дерево и распилить его на деревянный голубец, который после установить на месте захоронения сынка.
Приказание князя дворовые исполнили — голубец выстрогали и сбили, водрузили на него образ богородичный, чтобы как поставят его над могилой, покрытый для порядку рогожей, можно было сразу и заупокойные молитвы читать.
Чтобы должным образом отслужить сорочину по покойному сынку князя Прозоровского настоятель Прилуцкой обители направил матушку Сергию дня за три до того в Белозерск за просфорами и свечами, так как все уж оказались в монастыре на исходе.
Приехала она в город спозаранку, чтобы управиться до полудня. Исполнив же все поручения отца-настоятеля своего, загрузила поклажу в крытую повозку и собралась уж отъезжать на Андожу, но внимание ее неожиданно привлек военный, красочно одетый в новую, недавно принятую по указу императора Александра Павловича, форму.
Он был высок ростом, строен. На нем очень ладно сидел темно-зеленый двубортный мундир и белые, узкие панталоны, заправленные в высокие сапоги. Поверх распахнутая, струилась серая офицерская шинель со стоячим красным воротником и пелериной длиной до локтя. Голову же офицера украшала высокая треугольная шляпа с пышным белым плюмажем.