Виктория Дьякова – Доктор Смерть (страница 5)

– Ким показала Анне такого больного? По-моему, это полная чепуха, – в голосе Скорцени сквозило явное недоверие.

– Но, конечно, она не сразу повела ее туда. Показала свой кабинет, место, где обычно находятся дежурные медсестры, какие-то приспособления для реабилитации больных. Анна вспоминала, там были какие-то занятные шарики, и даже детские игрушки. Потом поднялись на второй этаж. По признанию Анны, она была уже готова к этому моменту забыть все обиды на фрау Ким, чуть ли не полюбить ее всем сердцем. Она полностью размягчилась и вдруг… Ким приоткрыла дверь, и Анна увидела страшное лицо – безумные взгляд, текущие по подбородку слюни, перекошенный беззубый рот. Это так поразило Анну, что она, вскрикнув, отшатнулась. Она обернулась, надеясь найти поддержку и защиту у той, к кому расположилась душой, но вместо этого увидела взгляд самой смерти, холодный, безжизненный, остановившийся, который напугал ее еще больше. Ей показалось, что перед ней живой мертвец. Испугавшись, Анна зашаталась. Ким проводила ее в ординаторскую, дала какое-то лекарство. Анна четко помнила, что пила что-то из стакана. Но ни малейших воспоминаний о том, как она вышла из клиники, как добралась до дома, у нее не осталось. Мне известно от доктора Мартина, что обеспокоившись долгим отсутствием Анны, он вернулся в наш особняк в пригороде Берлина и обнаружил Анну в спальне. Это было вечером, когда почти стемнело. Она лежала на кровати, едва дыша, в беспамятстве. Прислугу, как выяснилось потом, Анна отпустила, все двери оказались заперты. Никто, кроме доктора Мартина, у которого были свои ключи, попасть туда не мог. Именно с того дня Анна заболела, – Людер опустился в кресло, раскуривая потухшую трубку. – В ней поселился страх. Он стал преследовать Анну постоянно. Страх, казалось, врос в ее сознание, стал неотъемлемой частью. Он сломал ее волю, правда, и без того не сильную, он лишил ее человеческого облика, человеческого достоинства, он превратил ее из красивой, молодой женщины в то самое существо, которое оно увидела в Шарите. Она сама сделалась такой. Я не знаю, какое лекарство дала Анне фрау Ким в тот день, следов его при анализах не выявлено. Имело ли это лекарство влияние на психику Анны, или все сделал только психологический удар, мне тоже неизвестно. Как бы то ни было, но именно этот визит в Шарите искалечил Анну. С тех пор из года в год ее подтачивала неизвестная болезнь, проявлением которой стал всепоглощающий патологический страх. Некоторое время врачам еще удавалось поддерживать ее состояние на дому, потом в тридцать девятом году отец написал мне в письме в Польшу, что Анну поместили в психиатрическую клинику, сначала здесь, в Мюнхене, потом направили в Шарите. Когда я вернулся с фронта и поехал к ней туда, чтобы перевезти в Швейцарию, – не узнал ее, так она изменилась, – голос Людера дрогнул. – Меня не узнала, даже не вспомнила. Вы знаете, – он вскинул на Скорцени прорезанные красными воспаленными прожилками глаза, – под Воронежем в сорок втором году я столкнулся с фрау Ким. Знал, что Анна уже находилась в Шарите и что фрау Ким причастна к несчастью нашей семьи. Был готов сказать ей, что все знаю, что я брат Анны. Но что-то удержало. До сих пор виню себя за малодушие. Да, вы правы, – он вздохнул. – Она не боялась обстрела, оперировала виртуозно, несмотря на усталость – ведь раненые поступали с фронта постоянно. Она выбирала самых тяжелых. Казалось, брала на себя всю боль, и им становилось легче. Я все это видел. Фрау Ким повернулась ко мне – я стоял недалеко от того места, где она оперировала под навесом из брезента, и попросила: «Лейтенант, будьте добры, принесите свежей воды». Это прозвучало так обыденно, так просто. И я сам удивился, с какой готовностью побежал исполнять просьбу, хотя только что намеревался обвинить ее в том, что она довела до безумия мою любимую сестру. Да, я побежал, принес ей воды. Она поблагодарила меня, слабо улыбнувшись. Зеленоватые усталые глаза, морщинки под нижними веками, темные круги, синюшный оттенок бледных, потрескавшихся от зноя губ. В ней не было ничего особенно. Но все-таки я побежал исполнять просьбу, стоило ей только раз взглянуть в мою сторону. И побежал бы еще раз, если бы она попросила. Но мы вступили в бой, и больше я никогда не встречался с ней. Но помню вот до сих пор. В тот день я подумал, что предал Анну. И понял, почему сестра так легко пошла за этой женщиной, почему неожиданно ей доверилась. Я бы тоже доверился, даже зная наперед, что мне причинят вред.

Он замолчал. Молчал Хуберт. Отто тоже молчал. Потом встал.

– Я никогда не поверю, что Ким намеренно отвела Анну в Шарите, чтобы напугать ее, – сказал он, поправляя портупею. – Я вообще очень сомневаюсь, что такой случай имел место. Из всего вашего рассказа, капитан, правдивым мне кажется только описание вашей встречи с Ким под Воронежем. Это действительно на нее похоже. Все остальное – выдумки вашего доктора Мартина. И будь я сейчас на Беркаерштрассе, занялся бы им, как следует. Похоже, он всем здорово заморочил голову. И вовремя сбежал.

– Но Анна больна, – с явным упреком произнес Людер, пристально глядя на него. – С этим не поспоришь.

– Да, – согласился Скорцени. – По вашим словам, – уточнил он. – Но даже если это и так, я уверен, что фрау Ким не имеет к этому никакого отношения. К сожалению, теперь трудно разобраться, и неизвестно, будет ли когда-либо легко, – он усмехнулся. – Но будем надеяться. Правда, знаете, капитан, нет-нет да вылезет, где ее никто не ждет. Вам же я советую все-таки разузнать у доктора Мартина, если он вдруг появится у вас, имя его университетского товарища, и при помощи соответствующих органов, когда все успокоится, проверить счета у этих так называемых профессионалов. Не перетекли ли денежки за мнимое лечение Анны, а точнее, за то, что ее искалечили, в их личное богатство. Очень вам советую. Вполне вероятно, что, зная о детской травме Анны, они намеренно наносили ущерб ее здоровью в течение долгого времени, чтобы пополнять свой кошелек, а вы даже не замечали этого. Подумайте об этом. Вас, конечно, как офицера вермахта не ожидает никаких серьезных репрессий со стороны победившей стороны, особенно если учесть, что здесь, в Гармиш-Партенкирхене, обосновались американцы. С Советами я не был бы так уверен. А так, думаю, если вы сумеете обнаружить следы этих ловких лекарей, то вполне можете рассчитывать на администрацию оккупационных войск в привлечении их к ответственности. Я же, к сожалению, помочь вам больше ничем не могу. Думаю, мы больше не увидимся. Признаюсь, для меня прискорбно знать, что все эти годы Анна была так тяжело больна. Я желаю ей выздоровления. Хочу надеяться на это. Теперь наверняка представится возможность отправить ее на лечение в Америку. Рекомендую вам поступить именно так. Возможно, еще не все потеряно. Во всяком случае, я желаю именно этого. А теперь позвольте откланяться.

Он направился к двери. Ни один из Блюхеров не шевельнулся за его спиной. Они молча смотрели, как он уходит. В одной из дальних комнат послышался приглушенный бой часов. Залаяла собака. Они не взяли на себя труд проводить его. Да и к тому же, когда он был для Блюхеров почетным гостем? Дверь раскрылась, скрипнув, и захлопнулась за его спиной. Влажный ветер пахнул в лицо, над покрытыми лесом возвышенностями сгущался лиловатый туман. Они всегда презирали его за низкое, по их мнению, происхождение. И Анна презирала, в глубине души. Но пока сила на его стороне, побаивались и использовали себе на благо. А теперь – все. Его сила кончилась. Как они думают. «И очень заблуждаются, – Скорцени усмехнулся про себя. – Как обычно. Обычно для Блюхеров».

По пути в лагерь он вспомнил, как в сорок втором году в Берлине в один из отпусков Штефана, они все вместе собрались пообедать в ресторане отеля «Кайзерхоф». Ким, как обычно, задерживалась в клинике. Алик – в Управлении. Они сидели за столом вчетвером – он, Штефан, Джилл и Ирма. Это было время, когда в ресторан пообедать съезжались представители разных служб. И, в частности, появился начальник оперативного отдела штаба ОКВ Йодль, а с ним – совершенно неожиданно старый генерал фон Блюхер, который давненько не выходил на люди. По слухам он был болен и находился в своем поместье. Теперь Скорцени хорошо представлял себе, чем была вызвана болезнь фон Блюхера. Тогда конечно же не догадывался. Действительно, в тот день генерал передвигался с трудом, опираясь на палку. И Ирма заметила, обращаясь к Отто:

– Что-то он сильно сдал.

Наверное, как понимал это Отто теперь, тот день был одним из немногих, когда здоровье генерала позволяло ему еще посещать Берлин, и наверняка, если он взял на себя труд встать с постели, сделал он это по важному делу. Возможно, хотел навестить Анну в Шарите, но ему не позволили. Отто почувствовал, что Блюхер сразу заметил его, но сделал вид, будто не видит. Однако Отто встал, приветствуя старших по званию, Штефан и Джилл последовали его примеру. Сидеть осталась только Ирма. Теперь уж делать вид было просто недопустимо, и генералу пришлось холодно кивнуть в их сторону, прежде чем сесть за стол.

– Все еще дуется, – произнесла Ирма, когда Блюхер уселся недалеко от них конечно же к ним спиной.