Виктория Денисова – Русалка. Сборник страшных рассказов (страница 8)

– Я лишь хочу сказать, что праведники не наследуют величия. – отрезал итальянец.

Ночью, после этого странного ужина Авдотьин никак не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами и с любопытством рассматривал висящий на стене гобелен. Поэт только сейчас заметил, что полотно изображает какую-то извращенную версию микеланджеловского сотворения Адама. Вместо Бога руку Адаму протягивал некто демонического вида. Точнее не руку, а зажатое в когтистой лапе перо. Чем больше Авдотьин смотрел на гобелен, тем больше ему начинало казаться, что персонажи приходят в движение, однако оторвать взгляд он почему-то не мог. Вот рогатая голова повернулась и пристально уставилась на поэта. Еще секунда и Сатана шагнул с полотна прямо в комнату. Он вплотную подошел к кровати Авдотьина, наклонился и испытующе смотрел желтыми змеиными глазами. Все это время поэт силился пошевелиться или закричать, но тело его словно парализовало. В конце концов видение исчезло, а сам Авдотьин провел остаток ночи без сна, размышляя о том привиделось ли ему все это или приснилось.

На утро гости хозяйки таинственным образом испарились. Все, за исключением Оскурио. Он выжидательно смотрел на поэта за завтраком. Авдотьин же напротив старательно прятал от итальянца взгляд. Поняв, что на страшную сделку поэт не согласен, Оскурио вскоре после трапезы отбыл из замка.

…

В комнате после странного рассказа воцарилось молчание, внезапно прерванное самим же рассказчиком:

– Однако скажу вам честно, господа, – бывают дни, когда я жалел, что не согласился на предложение.

– Так ведь никакого приглашения вовсе не было! – воскликнул Ставров, – вы сами нафантазировали себе Бог весть что, сами в это поверили, а теперь еще и нас хотите убедить.

– Именно так и рождается молва о всевозможных колдунах, магах и дьяволовых посредниках, – скептически заметил Вяземский.

– Что ж, – Авдотьин поднялся с кресла, – пусть каждый останется при своем мнении. За сим, позвольте откланяться, время уже за полночь.

Присутствующие обратили внимание, что час и впрямь поздний, и начали постепенно расходиться. Проводив гостей, Вишневский задумчиво курил на крыльце, когда краем глаза заметил, как что-то белое промелькнуло в саду и скрылось за беседкой. Он мог бы поклясться, что это была человеческая фигура. Однако кто в дождливую ненастную ночь, мог бегать по раскисшей земле в осеннем саду? Должно быть показалось – решил хозяин усадьбы и отправился спать.

На следующий день после вышеописанного ужина, по городу разлетелась тревожная весть – художник Н. сбежал из сумасшедшего дома. Казалось бы, молодой человек в больничной пижаме должен быть хоть кем-то замечен, однако Н. так нигде не объявился. Город посудачил о происшествии недельку, да и забыл о бедном художнике. Однако следующим летом имя Н. вновь всплыло в светских сплетнях. Утверждали, что пропавшего безумца видели в Карловых Варах, и выглядел он совершенно здоровым. Кое-кто клялся, что лично сидел за игральным столом с молодым Н. в Монте-Карло и тому везло так, будто сама Фортуна поцеловала счастливчика в голову. Заметили так же, что художник, вовсе не помнит, что он художник и в речи его сквозит польский выговор. Издатель Репнин уверял всех, что душе Мстислава Залесского, вызванной Магиром из преисподней, удалось полностью возобладать над телом Н. И заядлый картежник, оказавшись снова в подлунном мире, принялся за старое. Эти разговоры конечно же не могли пройти мимо ушей поэта Авдотьина и вскоре тот совершил неожиданное путешествие в Румынские Карпаты, а уже через несколько месяцев его фамилия украшала роскошный поэтический двухтомник в золотом переплете. Остается только догадываться связаны ли как-то между собою эти события. Однако некоторые уверены, что, убедившись на примере Залесского, что для продажной души все же есть лазейка, Авдотьин решился на сделку с Оскурио. Впрочем, это только слухи, и, вполне возможно? что своим успехом поэт обязан вовсе не инфернальным силам, а свежему горному воздуху и молоку карпатских коз.

ДАР

Осенью позапрошлого года я ехал поездом в Кисловодск. Здоровье мое тогда весьма пошатнулось, и доктор Быковский отправил меня на воды. После слякотной и пакостной петербуржской погоды с ее пронизывающими до костей ветрами было радостно переместиться в теплые кавказские предгорья. За окном вместо голых ветвей и мокрого снега мелькали пышные сады, с гнущимися от тяжести плодов яблонями, и тронутыми золотом и багрянцем, но все еще зелеными деревьями. Бабы с чумазыми ребятишками ленно провожали нас взглядом, не выказывавшим уже никакого любопытства. Мол поезд и поезд, не удивишь ты нас гудящей громадиной и не такое видали. У вокзалов с лотка торговали сушеной рыбой и пирогами.

Я давно безвылазно сидел в столице и потому в путешествии своем радостно, как ребенок дивился всему новому и непривычному. Публика в ресторане состояла в большинстве своем из пожилых дам с бесцветными компаньонками. Дамы сплетничали и жаловались на хвори, где-то капризно повизгивали собачонки, немногочисленные господа ловко орудовали приборами, уничтожая телятину с горошком и рыбное заливное. Мы проезжали какую-то безликую станцию, когда в ресторане со мною разговорился один попутчик. Я заприметил его давно. Это был молодой еще лицом человек, но густая его шевелюра серебрилась сединой, словно он отжил уже полвека. Взгляд этого господина был полон невероятной тоски, будто он пережил какое-то страшное горе, навсегда оставившее отпечаток в душе.

Человек этот изредка кидал на меня взгляды, словно примериваясь стоит ли начинать со мною беседу. И то ли от того, что мы с ним путешествовали в одиночестве, то ли от того, что лицо мое внушило ему доверие, он все же заговорил.

– Не хотелось ли вам хоть на день, хоть на миг – спросил он меня, – поменяться местами с какой-нибудь из этих беззаботных девиц, вроде тех, что со всею серьезностью обсуждают фасоны платьев из журналов?

Вопрос этот меня весьма удивил и озадачил.

– Признаться честно, не очень бы хотелось. – я старался тоном высказать любезность, ибо не желал прекращать разговор.

– А мне хотелось. Да хоть бы и болонкой, хоть бы и муравьем в лесу, а лишь бы не собою.

– Но отчего же так?

Господин этот нервно вздохнул и уставился в окно, словно раздумывая – поведать ли мне свою боль или нет. Природная скрытность боролась в нем с желанием излить душу безымянному попутчику. В конце концов он все же уступил последнему.

– Скажите, – незнакомец наклонился к самому моему лицу, – вы верите в сверхъестественное?

Я снова с удивлением вскинул брови и решил, что должно быть имею дело с тяжелым нервным расстройством. Мне как-то случалось видеть подобное. Сын человека, с которым я имел весьма близкое знакомство, внезапно решил будто одержим духом. Должно быть, и этот господин расскажет нечто похожее.

– Я узнаю этот взгляд, – он грустно усмехнулся, – я и сам бы на вашем месте решил бы что передо мной сумасшедший.

– Отчего же? Я вовсе так не считаю. – соврал я.

– Впрочем может я и впрямь рехнулся и все это мне привиделось. Да только вот как же теперь жить?

Незнакомец снова замолк и напряженно смотрел в стекло.

– Я, знаете ли, доктор. Человек науки, – лицо его исказила горькая улыбка, – расскажи мне кто-нибудь год назад, то, что я собираюсь поведать вам, я бы верно счел его безумцем.

-Уверяю вас, что бы вы мне здесь не открыли, я не сочту вас сумасшедшим и уж конечно сохраню вашу историю в тайне. Мне не пристало лезть не в свое дело, однако вижу, как вас тяготит ваш секрет. Поверьте, в моем лице вы найдете понимающего слушателя.

– Чтож … – доктор тяжело вздохнул и начал свое повествование.

…

Некоторое время назад, а если быть точнее в прошлом октябре я был приглашен в качестве доктора в усадьбу княгини Горбовской. Княгиня эта, Александра Михайловна была тяжело больна в силу уже весьма преклонного возраста. Один дальний родственник ее покойного супруга утверждал, что Горбовской без малого девяносто семь лет. На своем веку она успела схоронить не только собственную дочь, но даже и внучку. О семействе этом ходило великое множество самых странных и нелепых слухов, и, безусловно, как сторонник научного подхода ко всем вещам, я не собирался в них верить или хоть сколько-нибудь принимать их всерьез. Как-то я слыхал у Алябьевых, что будто бы Горбовской на самом деле уж давно более ста лет и живет она так долго от того, что имела противоестественную связь с потусторонним существом. И что самое поразительное утверждал это не кто-нибудь, а профессор Пиотровский, от которого я никак не ожидал подобного рода суждений. Я тогда искренне рассмеялся и подивился тому, что и среди людей науки встречаются престранные экземпляры.

Усадьба у Горбовских оказалась весьма внушительных размеров, однако в ней царило страшное запустение. Здание старое и жутко обветшалое. Длинные окна в псевдоготическом духе сплошь поросли паутиной, а кое-где и вовсе вместо стекол зияла черная пустота. Полы издавали протяжный скрип и при каждом шаге, казалось, готовы были провалиться куда-то в преисподнею. В коридорах вечерами завывал ветер. Из прислуги лишь кухарка да дворецкий, не многим младше своей отходящей к праотцам хозяйки. У дворецкого помимо общей старческой немощности обнаруживались явные признаки дрожательного паралича. Каждый раз, когда несчастный нес в слабой руке своей канделябр, я был уверен, что он непременно его уронит.