Виктория Денисова – Лавка странностей господина Краузе (страница 2)

– Главное, чтобы не жены! – подхватил Лисицин, и все дружно стали смеяться над шуткой хозяина.

Улыбнулся и Алябьев, но от своих слов не отказался.

– Возможно сейчас это и звучит забавно, но поверьте за этим – будущее.

– Но, позвольте, господин Алябьев. Это же просто кукла. – советник недоуменно развел руками, – да, она может совершать какие-то движения, но лишена разума. Как вы объясните искусственному истукану, что на ужин вы хотите блан манже, а пареную репу?

– О, с этим непременно разберутся ученые и инженеры. Я свято верю в прогресс. Быть может и сейчас, этот Виктор что-нибудь да понимает. Мы ведь не знаем всех его возможностей.

– А давайте-ка проверим, – выдал внезапно Вяземским.

– Прошу прощения, проверим что? – испуганно осведомился Лисицин.

– Способности Виктора.

Комната наполнилась перешептываниями.

– Разрешите, Антоний Михайлович? – спросил у хозяина Алябьев.

Тот лишь рассеяно пожал плечами и все, кто заинтересовался автоматоном, отправились в гостиную.

Виктор послушно сидел рядом с Анной Германовной, которая бросала на механическую куклу взгляды, полные нежности и материнской любви и трепетно сжимала его блестящую от лака руку. Дамы, сидевшие подле хозяйки, с усердием выжимали из себя натянутые улыбки, за которыми пряталось удивление и оторопь.

– Досточтимая Анна Германовна, – обратился к Лисициной Вяземский. – Позвольте-ка нам проверить способности этого прелюбопытнейшего экспоната, привезенного вами из Праги.

Хозяйка с удивлением уставилась на гостя, будто он выдал фразу на неведомом ей языке.

– Господа хотят, так сказать, изучить Виктора, – наклонившись к самому уху Анны Германовны шепнул ее супруг.

– Нашего Виктора? – все еще непонимающе отозвалась дама. – Ах, ну пусть же он сам о себе расскажет.

Она стряхнула воображаемые пылинки с надетого на куклу сюртука и елейным голосом почти пропела:

– Виктор, расскажи гостям об экспедиции. – и повернувшись к собравшимся, добавила, – вы не поверите, какие удивительные вещи он рассказывал мне в пути о Египте.

Гости испуганно переглянулись. Если раннее Лисицина казалась просто эксцентричной, то сейчас ее поведение граничило с безумием.

Однако, подстрекаемый не то любопытством, не портвейном Вяземский, не заметил нервического настроя дамы и решил, что хозяйка шутит.

– Как увлекательно, – воскликнул он, – пусть же Виктор и нам что-нибудь эдакое расскажет.

Гость наклонился к автоматону и глядя в стеклянные глаза куклы спросил:

– Многоуважаемый Виктор, как вам пески фараоновых земель?

По гостиной прошлись неодобрительные возгласы.

– Вот видите! – советник обернулся к присутствующим. – Это всего лишь кукла. Простая молчаливая кукла.

– Кукла?! – Лисицина встала. Ее губы дрожали от гнева, а лицо было белее мрамора. – Мой сын – кукла?

В комнате воцарилась гробовая тишина.

Вяземский недоуменно смотрел на Анну Германовну, Лисицин не мог взять в толк что же ему делать в столь сложно ситуации, остальные же с замиранием ждали окончания сцены.

– Но… это… – начал робко советник, – не ваш… сын. Ваш сын скончался.

– Да как вы смеете? – прошипела Лисицина, – Вооон!

Она топнула ногой, что выглядело весьма грубо и недостойно дамы в ее положении, но кажется, Анне Германовне было уже совершенно безразлично мнение общества. Она кричала, повторяя одно слово: Вон! Вон! Все вон!

А далее произошло нечто совершенно невероятное. Прямо на глазах у не успевшей отойти от удивления публики автоматон вдруг начал двигаться. Где-то в глубине его тела затрещали детальки, заходили колесики, и рука, та самая блестящая от лака рука, которую только что держала Лисицина, вдруг потянулась к ней сама. Голова куклы приподнялась, рот странно раскрылся и откуда-то из недр механического манекена донеслось хорошо различимое слово: “Матушка!”.

Долгое время по поводу столь ошеломляющего явления ходили самые разные и самые противоречивые слухи. Одни утверждали, будто дух покойного сына и впрямь вселился в автоматон, дабы утешить несчастную родительницу. Другие были уверены, что куклу специально настроили подобным образом некие инженеры по просьбе самих Лисициных, чтоб поразить гостей. Третьи же вовсе настаивали, что ни про какую матушку манекен не говорил, а лишь издавал нечленораздельные звуки, в которых восприимчивой ко всему сверхъестественному публике и послышалось воззвание к Анне Германовне.

Скандал получился невероятный. Вяземские с Лисициными разругались вдрызг, поделив светское общество на тех, кто сочувствовал бедной матери и тех, кто считал, что уж коль госпожа Лисицина не здорова рассудком, то нечего было и гостей созывать.

Что же до самой Анны Германовны, то она целиком и полностью уверовала, что механическая кукла есть не что иное, как ее сын. Причем не реинкарнация, а именно сам Виктор, живой и здоровый. Из памяти бедной женщины будто бы вовсе стерся факт гибели отпрыска. Она убеждала себя, супруга, прислугу, что Виктор явился из экспедиции целым и невредимым и даже привез ей в качестве сувенира золотого скарабея, которого она сама не помнит куда подевала.

Автоматон сидел вечерами в гостиной, неизменно присутствовал за столом во время приемов пищи, дышал свежим воздухом на балконе и совершал прочие, присущие исключительно живым существам действия. Антоний Михайлович Лисицин, глядя на все это, находился в весьма смешанных чувствах. С одной стороны, ему было нескончаемо жаль страдающую супругу, ведь и сам он потерял сына, с другой – Лисицин испытывал жуткий стыд за ее поведение даже перед слугами и извозчиками, не говоря уж о людях более высоких сословий.

Когда же Антонию Михайловичу принесли письмо от профессора археологии Шнитке, в котором тот уверял, что некто шлет ему самому странные записки за подписью Виктора Лисицина в которых просит принять его в Русское Археологическое Общество и даже настаивает на личной встрече.

“Еще раз выражаю вам глубочайшие свои соболезнования и прошу прощения, что вынужден беспокоить Вас по столь неприятному поводу. Однако, до меня дошли слухи, что супруга Ваша, Анна Германовна, вследствие нервной болезни, считает сына живым и даже выдает за него некую куклу. Все это наводит меня на тревожные мысли, кто именно является автором тех записок. Прошу принять меры, а если же я ошибаюсь, то мои искренние извинения.”

Вот как, – похолодевшими пальцами складывая письмо в ящик подумал Лисицин. – Это уж совсем. Это уж ни в какие в ворота.

Антоний Михайлович тут же распорядился убрать автоматон в чулан и запереть на замок. Но каково же было его удивление Лисицина, когда вечером он обнаружил куклу чинно сидящей в гостиной.

Лисицин уважал и любил супругу, и даже, в некоторой степени побаивался. Но терпеть подобное поведение было выше его сил.

Виктора вновь заперли в чулане, а когда вошедшая в комнату Анна Германовна поинтересовалась, где же сын, Антоний Михайлович был вынужден прибегнуть к самому неприятному.

– Голубушка, – начал он как можно более ласково и с нежностью сжал в своих руках кисть супруги, – Я все понимаю. Но решительно более невозможно поддерживать этот нелепый спектакль.

– Спектакль? – Анна Германовна вопросительно уставилась на мужа.

– Наш сын скончался. От лихорадки. Мы же сам его хоронили. Помните, как его тело привезли из Египта и…

– Я не желаю слышать эту чушь. – Лисицина засмеялась. – Виктор жив и прекрасно себя чувствует. Он только что был здесь. Вы, видимо, хотите меня разыграть. Где он прячется? – Она встала и начала ходить по комнате, заглядывая то за портьеру, то за буфет. – Виииктор. Виииктор, я знаю: ты где-то здесь.

Антоний Михайлович достал из-за пазухи письмо. То самое, страшное письмо с печатью на арабском, в котором сообщалась жуткая новость. Он протянул конверт супруге.

– Что это? – Анна Германовна, пробежала глазами по строчкам. – Этого не может быть. Это ложь. Не верю ни единому слову. Виииктор! Вииктор!

Она засмеялась. Так страшно и истерично, что у каждого, кто услышал этот смех, пошли бы по коже мурашки. А после Лисицина рухнула на пол и зашлась в рыданиях. Она рвала на себе волосы, крушила вазы и прочую утварь. Послали за доктором, а в ожидании несчастную пришлось запереть в спальне. Нервы Анны Германовны оказались настолько расстроены, что даму без промедления увезли в лечебницу.

Антоний Михайлович остался один. Он горько плакал, словно ребенок. И так бы и закончилась эта печальная история, если бы в полночь советник не обнаружил сидящего подле его кровати Виктора. Автоматон глядел на него стеклянными глазами и в этом взгляде чувствовался укор.

Прямо посреди ночи Лисицин разбудил слуг и грозился выставить всех вон, пока кто-нибудь не признается в учинении столь безобразной шутки.

Слуги молчали. Антоний Михайлович приказал камердинеру прямо здесь и сейчас, в гостиной, принесенным из кухни молотком для отбивных расправиться со злосчастной куклой.

Со страхом и, одновременно, радостью советник наблюдал, как крупный седовласый Лаврентий лупит молотком по манекену, как разбивается кукольное лицо, как рассыпаются в разные стороны пружинки и шестеренки. Около двух часов ночи Лисицин обязал горничную подмести и выбросить остатки автоматона и удовлетворенно пошел спать.

Теперь, – размышлял он, – когда этого несчастного истукана больше нет, Анна Германовна пойдет на поправку и мы снова станем жить, как жили.