Виктория Беляева – Линии Инги (страница 5)

– Ба, ну тогда, как счетовод счетоводу, скажи честно, на сколько лет Павлик, он же Павел, младше меня?

Бабушка добавила в рюмочки вишневки, подмигнула и ответила:

– А чего считать-то, там и складывать нечего. Всего четыре несчастных года разница.

– Вообще-то, пять.

– Ну, пяти нет, около. А мы, по женской математике, когда выгодно, в свою пользу округляем.

Анастасия Ивановна подняла рюмку, стукнулась с Ингой и добавила:

– За твое счастье, душенька. Но про Павлушу настоятельно рекомендую подумать. Ты знаешь, каким он красавцем стал – рослый, плечи широкие, руки сильные, кулачищи как у деда нашего, волосы русые, завиваются, ну красавец, милая!

– Бабуль, ну прекращай уже. Я его последний раз видела почти полжизни назад, как и он меня. Да и вообще, не до этого мне всего, не выдумывай, ладно?

Бабушка поправила прическу, сама внимательно и прицельно глянула на невеселую внучку:

– У тебя ничего не случилось, душенька? Как с работой, как с любовью дела обстоят?

– Ба, ты же знаешь, твоя внучка непризнанный писатель и поэт. Рифмует, в основном реквием с мечтами. Пишу на заказ, а заказов мало. Поэтому на работу выйду. Не зря же на филолога выучилась.

– Вот напрасно ты в аспирантуре не осталась. Уже бы кафедру возглавляла.

– Если бы с заведующим кафедрой оставалась на дополнительные занятия. Как ты таких называешь – стариками-говнюками?

Бабушка махнула рукой, смачно плюнула:

– Козел и есть козел. Мы бы ему рога скрутили, да ты же с характером тоже коза. Правда, тогда у тебя вместе с бывшим мужем другие планы появились. Черт бы и с ним заодно.

Но, ты мне зубы не заговаривай, лучше расскажи, есть у тебя кто или нет? Я, между прочим, правнуков дождаться хочу. Такой красоте родовой пропадать нельзя. Ясно тебе, душа моя?

– Бабуль, я уже давно усыновила Мартина, чем не правнук? Хвост, усы, все на месте. Красив как бог и никаких памперсов, только коровье молоко. Ну хочешь, привезу его к тебе на каникулы?

– Тьфу ты, чудо юдо усатое. Смотри мне, будешь себя так вести, точно на “Давай поженимся отправлю”.

Бабушка перекрестилась и погрозила внучке указательным пальцем.

Инга покорно опустила голову:

– После таких угроз я немедленно верну Мартина в дом кошачьей малютки и отправлюсь на поиски мужика для правнуков.

Бабушка засмеялась, махнула полотенцем, хлопнула ладонями, поймав назойливого комара.

Инга зевнула, встала, обняла бабушку:

– Спасибо, бабулечка. Обед на славу. Я пойду, прилягу, так хорошо после рябиновки стало. Ты меня через часок разбуди, пожалуйста.

Бабушка кивнула, Инга растворилась за ажурной, белоснежной занавеской, которая спасала прохладный дом от визита проснувшихся насекомых. Комната с бежевыми в мелкий темно-синий горошек обоями как будто ждала ее. Комната, в которой она росла и была бесконечно счастлива, хотя и не понимала тогда, что это и есть счастье – простое, ясное, легкое. Оно в смехе живых родителей, басистом декларировании Ильфа и Петрова дедом, в лае рыжеухого пса Борьки, в неумелых поцелуях с мальчишкой из Москвы, который потом несколько лет отправлял ей открытки на праздники.

Инга проснулась от мягких прикосновений бабушки. Как в детстве, она будила ее, легонько касаясь спины:

– Душенька, прошло почти два часа. Я бы не будила, но ты просила, вдруг, думаю, дело важное какое пропустишь?

Инга, сладко потянулась на пахнущих лавандой простынях, улыбнулась:

– Как же я хорошо здесь выспалась. Как будто всю ночь напролет. Ты знаешь, бабуля, мне приснились родители. Мы вместе купались в море. Оно было таким чистым, прозрачным, отливающих солнечным золотом. Я была маленькой, и отец катал меня на волнах. Такой замечательный сон. Я даже запахи уловила и звуки – персики, соленая вода, шум волн, разговоры чаек. Я скучаю по ним, ба. Я очень скучаю по родителям.

Бабушка кивнула:

– Добрый сон, Ингушенька, значит, рядом они, значит все у тебя ладно да складно будет, милая.

Бабушка протянула Инге пузатую кружку с петушком.

Инга отхлебнула ароматный компот из ранней клубники и сказала:

– Ба, как же я люблю тебя, а когда пью твой компот особенно сильно! Ты моя фея ягодного счастья. Так бы и осталась здесь, так бы и ела твои пироги вместе с нашими разговорами. Но домой пора, там Мартин голодный и от этого ужасно несчастный.

Бабушка понимающе закивала:

– Так ты мне ничего и не выдала о своих сердечных делах. Ну, что ж, пытать не стану. Когда захочешь – поделишься. Только вот сама домой не поедешь, этих раздолбаек-электричек не дождаться. Они теперь как хотят, так и ходят, я за их расписанием не успеваю следить. Нечего тебе ждать у моря погоды, там на остановке и собаки, и бродяги к лету оживились. Я сейчас Петра Аркадьевича организую. Обожди.

– Неудобно, ба.

– Душенька, да ему за радость будет помочь нам. А чего, правда ведь! Cидит один, от скуки с мухами воюет.

Бабушка лихо подскочила, поправила волосы, освежилась розовой водой, переобулась в летние, легкие туфли, исчезла за воротами, вскоре вернувшись, шумно беседуя с соседом. Пока Перт Аркадьевич расхваливал кулинарные способности Анастасии Ивановны, Инга собралась, чтобы отправиться обратно, в реальную жизнь.

Глава 4

В уютной, пахнущей резиной и детством «Волге», Инга ехала домой. День за городом, в пахнущей сиренью счастливой обители, проветрил мозг и успокоил встревженное сердце. Она решила, что пошлые романтические интрижки ей противопоказаны. Все, что начинается с недоразумения, именно им и заканчиваете. У жизни есть свои правила и законы, вот этот она знала, но от чего-то опять нарушила. Вся эта подростковая цыганщина с подлецами и роковыми женщинами никак не вписывалась в ее тихую, размеренную жизнь. В конце концов, она ни несчастна. Она свободна.

Доехали они быстро, под звуки дорожного радио и уютного кряхтения машины. Инга достала корзинку с бабушкиными гостинцы и вышла из машины:

– Спасибо вам, Пётр Аркадьевич, доставили, как первую леди.

– Да, а как иначе, дорогуша, такую красоту вез. Ты почаще наведывайся, скоро и Павел приедет, может, на выходных будешь у нас? Посидим как в старые-добрые, картишки раскинем, побалакаем, песни попоем. Сейчас такие вечера алые, как паруса, боже ж ты мой! Вместе этим делом любоваться одно удовольствие.

Инга улыбнулась, расцеловала старика, и тот крепко обнял её на прощание. Она ответила:

– Алые паруса я в детстве любила. Но выросла, а Грей мимо проплыл. Вы аккуратнее, Пётр Аркадьевич, знаю я, какой вы лихачи с четырехколесной лошадкой. Бабуля волноваться будет, вы за ней присмотрите там.⠀

Тот кивнул, нырнул в машину, мягко тронулся и исчез в сонном вечере.

С корзинкой гостинцев Инга неспешно подошла к молочному от свежей побелки подъезду. На лавке спал какой- то человек. Он свернулся калачиком, пристроив под голову кулак, тихонечко посапывал.

Из корзинки на асфальт выпал упругий, тяжелый томат из бабушкиной теплицы. От его удара, человек на лавке повернулся, и Инга узнала в нем Ника. Около лавки стояла почти опустошённая бутылка виски, а под лавкой беззвучно вибрировал телефон, подмигивая цветными огоньками.

Пока Инга разглядывала Ника, прикидывая, что это за инсталляция, тот окончательно проснулся, тряхнул головой, прогоняя сон и соскочил с лавки. Вытащил непонятно где дожидающиеся случая розы, и они печально закивали сломанными головками. Он глянул на их измученный вид, усмехнулся, положил на лавку. Прикусил губу, выдохнул и спросил:

– Инга, где ты была?

Она пожала плечами, достала из сумки ключи, пошла в сторону подъезда и на ходу бросила:

– Почему ты вообще решил, что можешь задавать мне такие вопросы. Ты вообще зачем здесь? Мне кажется, между нами не осталось вопросов.

Она ускорилась, но Ник догнал ее, коснулся руки, споткнулся, поправил воротник:

– Просто послушай меня минуту. Одну минуту. Одну.

Инга остановилась, подняла подбородок, усмехнулась:

– Серьёзно? Ну, скажи, Ник, зачем все вот это вот? Я, правда, не хочу никаких разговоров, выяснений и прочего бреда. У меня нет претензий, я не буду взрывать машины и телефоны. Я устала и хочу домой.

Ник достал пачку сигарет, глянул на нее, засунул обратно в карман, выдохнул:

– Ин, ну, хватит. Твой этот взгляд учительницы начальной школы просто уничтожает. А у меня психотравма, я с первого класса боюсь этих теть. Кажется, вот сейчас достанешь ты из своей корзинки с пирожками указку и скажешь хриплым басом: “Поди вон, Ильицкий, и без родителей в школу не приходи!”

Инга стиснула губы, чтобы ни в коем случае не засмеяться, сморщила нос и отрицательно закачала головой.

Ник взял розу, оторвал еле живую головку, протянул Инге:

– Мне, правда, надо очень многое рассказать. И я пьян. И я не знаю, как правильно тебе это донести. Это сложно. Знаешь, как эти розы пахли, так горько, и так тонко. Вот я почувствовал их аромат и захотел подарить тебе. Их на улице продавал до нелепости смешной старик, у него на голове какой-то вязаный носок, а на шее бабочка. А я шел мимо, увидел и захотел к тебе. И вот эти розы, вернее то, что от них осталось.