Виктория Авеярд – Разрушитель судеб (страница 20)

«Сгинуть на моих глазах, – подумал Дом. Это была пытка, явная и банальная. И предназначалась она не для Сорасы. – Вот чего добивается Таристан. Он хочет отнять у меня всех Соратников до единого – так же, как отнял у меня Кортаэля».

– Мы не знаем, что красный маг с ней сделал, – проговорила Сигилла, сплевывая на грязный пол.

Дом пытался не думать об этом, но в его ушах все равно раздавалась какофония звуков. Скрип деревянной дыбы, шипение раскаленного железа. Свист ножей, которыми проводят по точильному камню. И магия – более ужасная, чем он мог себе вообразить. Магия, рожденная из крови и расколотых миров.

– Она бы продержалась на допросе лучше большинства людей. Включая бойцов Бессчетного войска. – Сигилла ударила себя в грудь связанными руками, но без особого энтузиазма. – Что она могла рассказать этим монстрам, чего они сами не знают?

Дом снова перевел взгляд на Сорасу. Он запретил себе моргать, чтобы не пропустить хоть одно малейшее движение. Ее грудь поднималась и опускалась очень медленно – едва заметно даже для его глаз. За два дня ничего не изменилось. Ситуация не стала ни лучше, ни хуже.

– Мы выясним, что им нужно, когда они придут за нами, – прорычал он.

– Удачи им. – Сигилла снова попыталась освободиться, а потом пнула кольцо в стене, к которому крепилась ее цепь. – Но сначала им придется убить меня и тем самым развязать войну с Темуридженом. Железные кости бойцов Бессчетного войска никогда не будут сломлены!

– Ты высокого мнения о себе, Сигилла.

– Охотницы за головами могут оказаться принцессами, Древний, – отозвалась она. – Император приходится мне кузеном, и пролить мою кровь – значит пролить его собственную.

Оковы не позволяли Дому пожать плечами.

– А что, если кровь прольется в темноте и ее никто не увидит?

Сигилла замерла на месте, о чем-то глубоко задумавшись.

– Ты же принц, – наконец ответила она. – Разве твой народ не придет отомстить за тебя?

Дом зарычал и отрицательно качнул головой.

«Если смерть Рии не заставит Изибель вступить в бой, то на нее не подействует ничто другое». И Дом знал это наверняка.

– Мало что может вынудить их взяться за оружие. Уж точно не моя смерть.

– Древние могут умереть от истощения? – внезапно поинтересовалась Сигилла, а потом снова приступила к упражнениям.

Дом подумал о желудке и попытался вспомнить, когда принимал пищу в последний раз. Дней прошло столько, что не счесть, да и его воспоминания о дороге в Аскал были слишком туманными.

– Не исключено, что рано или поздно мы об этом узнаем, – выдохнул он.

Сигилла начала качать пресс, держа связанные руки на груди.

– И ты по-прежнему совсем не можешь двигаться?

Несмотря на обстоятельства, губы Дома дернулись от подступающего смеха.

– Нет, я остаюсь в таком положении по собственной воле.

– Странное ты время выбрал, чтобы наконец-то обзавестись чувством юмора, Дом, – отозвалась она.

Дом запрокинул голову назад и устремил взгляд на потолок, изучая трещины между камнями и деревянными балками. Он был готов смотреть куда угодно, только бы не видеть неподвижное тело девушки в нескольких футах от себя. Девушки, которая все еще лежала лицом к стене. Девушки, чье сердце по-прежнему билось.

– Это должно было когда-то случиться, – сказал он.

Воцарилась непринужденная тишина, которая часто наполняла их дни в темнице. Зрение Дома затуманилось, а боль притупилась, когда он погрузился в полудрему, застряв где-то между бодрствованием и сном.

– Что мы можем сделать, Дом? – наконец прошептала Сигилла.

Он тяжело вздохнул. Он жалел, что у него нет меча, а в цепи, которая его удерживала, ни одного слабого звена. Жалел, что не мог ударить Таристана кинжалом в живот, чтобы покончить со всем этим ужасом. Что угодно было лучше этого чистилища. Что угодно было лучше ощущения, что он висит над пропастью, схватившись за край скалы.

– Надеяться, Сигилла, – проговорил он. – Только и всего.

Глава 8

Лис и церковный мышонок

– Чарли —

Они быстро вернулись к прежнему темпу жизни. Все равно что ступить на проторенную тропу, на которой остались отпечатки его же собственных ног. Порой, когда в ушах Чарли шумело от жара костра и присутствия Гариона, он представлял, что они снова оказались в прошлом.

Чарли встретил Гариона в те дни, когда еще служил жрецом. В Партепаласе стояло лето, принц Орлеон только достиг совершеннолетия, и в честь этого король Мадренции приказал, чтобы на каждой столичной площади открыли бочки с вином. Люди по всему городу поднимали бокалы за наследника трона. На празднование съехались рыцари и мадрентийские лорды, многим из которых хотелось вознести почести своему богу в городском храме. Большинство из них стекалось в Монтаселан – огромный собор, посвященный Прайану. Бог искусства и музыки был покровителем Мадренции, а одним из способов поклонения, обязательных для жрецов, было распевание песен посреди улиц.

Это была одна из многочисленных причин, почему Чарли решил стать жрецом Тайбера.

Бог торговли, денег и ремесел не пользовался большой популярностью в таких городах, как Партепалас, где люди превыше всего ценили красоту. Религиозный орден, к которому относился Чарли, содержал небольшой храм рядом с портом, прямо в тени знаменитого городского маяка. Бригады рабочих сменяли друг друга, днем и ночью наблюдая за тем, чтобы пламя маяка не гасло, а хорошо смазанный механизм вращался без остановок. Ночью яркий луч заглядывал в витражные окна, освещая скамьи и алтари, подобно солнечным бликам.

Целыми днями Чарли щурился, корпя над иллюстрациями к манускрипту о деяниях Тайбера, поэтому в темноте видел плохо. Той ночью, мысленно благодаря свет маяка, он обходил храм, чтобы погасить свечи. Струйки дыма устремлялись к высокому потолку с изображением Тайбера, чей рот по традиции был наполнен драгоценностями и золотыми монетами.

Если бы луч маяка не озарил храм, Чарли бы никогда не заметил съежившегося под скамьей в темном углу Гариона. На его лице не было ни кровинки, и он выглядел белым, как кость. Если бы Чарли верил в привидения, то выбежал бы с криками из главного зала храма и бросился в свою комнату.

И тогда Гарион умер бы от ран прямо на холодном каменном полу святилища Тайбера.

Чарли же поступил иначе. Он вытащил его из-под скамьи и осмотрел при слабом свете нескольких непогашенных свечей. Конечно, Чарли был жрецом Тайбера, а не Лашрин или Сайрека, чьи последователи изучали медицину, но он вырос на ферме и рано осиротел, поэтому перевязывать раны умел.

Этого хватило, чтобы Гарион пришел в чувство и смог встать на ноги. Чарли принял его за одного из провинциальных рыцарей, прибывших в город на празднование дня рождения принца, и решил, что он просто нарвался на неприятности в какой-нибудь подворотне.

Но вскоре Чарли понял, насколько ошибался.

Раненый мужчина был не простодушным деревенщиной, а настоящим амхара – таким же хитрым и жестоким, как любой другой убийца из Гильдии. Его уязвимость длилась не больше мгновения.

Но этого мгновения было достаточно.

Они провели за разговорами всю ночь. Гарион находился на грани смерти, а Чарли – на грани паники. С каждой секундой ему все сильнее хотелось позвать старшего жреца или просто-напросто бросить амхара на произвол судьбы. Этот мужчина был опаснейшим убийцей, который, набравшись сил, мог отнять жизнь Чарли.

Тем не менее некий инстинкт, которого Чарли тогда не понимал, удерживал его на месте. Он наблюдал за тем, как лицо убийцы постепенно приобретает естественный оттенок, а щеки с каждым проходящим часом розовеют все сильнее. Все это время Гарион говорил, чтобы оставаться в сознании, а Чарли слушал с благожелательным вниманием, присущим любому жрецу.

Убийца поведал ему о большом мире за пределами Мадренции и даже Долгого моря. Он рассказывал о землях, казавшихся Чарли сказочными, и о деяниях, сколь поразительных, столь и ужасных.

– Для Церковного Мышонка ты удивительно молчалив, – сказал Гарион, когда начало светать. В его глазах отражалось пламя последней недогоревшей свечи. Он подвинул руку, слегка коснувшись руки Чарли.

– Для хитрого Лиса ты поразительно добродушен, – выпалил Чарли, удивив их обоих.

В течение следующих лет прозвища прижились.

Лис. Церковный Мышонок. Эти слова выкрикивались на улицах, смешивались с хохотом в тени садов и произносились шепотом в покоях. Они звучали среди рыданий в крипте, скрытой под одним из храмов Адиры, где их слышали лишь перья и чернильницы.

Теперь эти прозвища эхом раздавались в холодном воздухе Каслвуда.

Деревья защищали их и от резкого зимнего ветра, и от солнца. Каждые несколько часов Чарли ловил себя на том, что замирает на освещенных лучами полянах, пытаясь согреться в солнечных лучах. Иногда он жалел, что они отпустили лошадь, хотя в глубине души понимал, что та лишь замедлила бы их продвижение на восток.

Гарион, наблюдающий за ним с края опушки, покачал головой – уже не в первый раз за эту неделю и даже за этот день. Его губы изогнулись в кривой ухмылке.

– Как, во имя Лашрин, ты умудрился выжить в Водине? – спросил он сквозь смех. – По сравнению с трекийским климатом погода в Каслвуде напоминает летний зной.

– В Трекии я спал в королевском замке и пировал напротив пылающего очага, – ответил Чарли. Теперь, когда они снова двигались вперед, он внимательно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь корень. – Твое же гостеприимство оставляет желать лучшего.