Виктория Александрова – Сталь от крови пьяна (страница 66)

Простые же солдаты остались в лагере — только лагерь переехал чуть ближе к стенам. Он располагался к юго-западу от замка, а лагерь фарелльцев — к северу: Хельмут хорошо видел его из окна своей комнаты, и это были совершенно знакомые палатки и шатры, столбы дымков от костров и древки со знамёнами… Если не обращать внимания на гербы на этих знамёнах, не присматриваться к лицам и не вслушиваться в говор, можно было подумать, что это — всё те же драффарийцы, зашедшие на фарелльские территории. Тоже люди, тоже солдаты, воины…

Хельмут всё чаще задумывался об этом, но в то же время гнал подобные мысли прочь — ему пока ещё не хотелось понимать, что по другую сторону сражаются такие же живые люди, как и он.

Тем временем приближалось наступление нового, 1386 года. Хоть в Драффарии никогда не встречали новый год бурно и торжественно, а уж в условиях войны и подавно, но всё же все ждали какого-то обновления, какого-то чуда… Однако жестокий мир, в котором не было места чудесам, немного отрезвлял. Война ещё не окончена, фарелльские правители и полководцы пока не желали начинать мирные переговоры — а король Альвар только на них и настаивал, убеждая в письмах лордов Джеймса и Генриха сделать всё возможное, чтобы они состоялись.

Сам он пока приезжать не рисковал.

Хельмут не мог об этом думать без презрительной усмешки: всё время, что шла война, король вёл переписку со своими вассалами, но сам не приехал ни разу. Иногда он давал указания (которые, впрочем, не всегда точно исполнялись — Хельмут был осведомлён об этом, так как Генрих доверял ему некоторые королевские секреты), иногда же полностью полагался на волю и опыт своих лордов, но неужели его величество ни разу не посетила мысль, что его приезд может поддержать боевой дух солдат, да и рыцарей тоже явно вдохновит… Но Альвар не торопился, а Хельмут держал язык за зубами и даже с Генрихом не делился своими мыслями о короле.

И вот наконец настал Новый год.

За целую седмицу до конца гродиса*, первого месяца зимы и последнего месяца года, в лагере стали звучать песни — смутно знакомые, услышанные когда-то давно, много лет назад…

— Вообще это бабье дело — песнями старый год провожать да новый встречать, — переговаривались солдаты, — но теперь-то — что поделать?

Тогда же Хельмут с удивлением обнаружил, что Гвен (как и все остальные нолдийцы) тоже знала эти песни и с радостью подпевала своим бьёльнским напарницам — так суровый, жёсткий мужской хор то и дело наполнялся звонкими женскими голосами.

У шингстенцев были свои песни, отличающиеся и по мелодиям, и по словам. Шингстенцы, сохранившие языческую веру, встречали новый год раньше — не в последний день гродиса, а на зимнее солнцестояние. Точнее, когда-то у них был свой календарь, отличающийся от календаря Нолда и Бьёльна, но после объединения трёх земель в единую страну двести лет назад шингстенцы приняли календарь соседей. Однако шингстенские язычники по старой памяти встречали новый год именно в двадцать первый день гродиса, который по старому календарю был последним днём в году.

К их песням Хельмут особо не прислушивался, будучи не в силах отогнать от себя боль, вызванную мыслями о Кассии. Забыть её никак не получалось, более того — она иногда являлась Хельмуту во снах. Они не были страшными, в них не происходило ничего пугающего, но он всё равно каждый раз просыпался от нехватки воздуха и жуткой дрожи — словно покойная шингстенка звала его к себе на тот свет.

А ведь она сейчас тоже могла бы петь «отходную» Либе, богине любви и лета, и призывать в мир Мариллу, богиню зимы… А брат её в песнопениях участия не принимал: в своих богов он не верил, а Единого Бога, которого тоже славили в Новый год, пока не принял. И вообще ему наверняка было попросту не до песен.

В это время никому не приходило в голову воевать, никто не поднимал копья, не затачивал клинки, не облачался в доспехи. Фарелльцы тоже присмирели, из их лагеря тоже слышались песни — больше напоминающие нолдийские, нежели бьёльнские и шингстенские, и оттого становилось как-то странно на душе.

«Они похожи на нас больше, чем нам хочется думать», — то и дело била по разуму навязчивая мысль.

А потом Хельмут увидел невероятное.

Лагерь фарелльцев от крепости отделяло не более двухсот метров — севернее начинался небольшой и негустой еловый лесок, принадлежащий Фареллу, и именно там расположились вражеские солдаты. Их палатки и шатры хорошо было видно даже сквозь густые верхушки елей, ибо ели стояли далеко друг от друга и едва касались друг друга зелёными лапами. И то, что из леса на опушку вдруг вышел человек, фарелльский солдат, с приподнятыми в знак мира руками, не заметить было сложно.

Точнее, это сначала думалось, что он один. Следом за ним тоже показались люди — они медленно выходили из леса, и у них не было оружия в руках, на них самих не было доспехов, лишь обычная зимняя одежда: стёганки, плащи, худы, едва присыпанные мелкими снежинками.

Драффарийцы сначала насторожились. Кто-то обнажил меч, кто-то схватил копьё, и послышался звук натягиваемой тетивы… Но бросаться в бой или пускать стрелы никто не спешил. Все внимательно наблюдали за безоружными фарелльцами — те шли несмело, то и дело останавливаясь и даже слегка пятясь… Но драффарийцы постепенно опускали оружие, пряча клинки в ножны, а стрелы — в колчаны.

И в конце концов они тоже двинулись навстречу фарелльцам.

Начались рукопожатия и даже объятия, неловкие приветствия — далеко не все солдаты хорошо осознавали, что их языки очень похожи, но вскоре тут и там стали слышаться отчётливые фразы. Впрочем, разница в языках не особо мешала — кажется, в тот момент люди понимали друг друга без слов.

Хельмут смотрел на это стеклянными глазами и не знал, как следует реагировать.

Услышав сзади шаги, он с облегчением выдохнул — будто подошедший сможет ему растолковать, что происходит. Повернулся и обнаружил Генриха, который, выйдя из-за поворота в конце длинного сумрачного коридора, приближался к окну, наверное, тоже почуяв неладное.

— Ты только посмотри на это! — покачал головой Хельмут, указывая на окно. Он даже рискнул распахнуть его, чтобы лучше было слышно и без того весьма громкие разговоры солдат.

Те уже чем-то обменивались — то ли частями провизии, то ли какими-нибудь памятными украшениями, а скорее всего, и тем, и тем.

Генрих выглянул в окно, чуть поёжившись — он был одет легко, в чёрную льняную рубашку и шерстяную жилетку, отделанную кожей. В крепости хорошо топили, но сейчас в эту уютную, густую теплоту ворвался острый зимний ветер, принесший с собой колючие снежинки. Но пока ещё лёгкий снегопад и ветер не останавливал солдат обеих сторон, они продолжали общаться и, кажется, снова завели новогодние песни — каждый на свой лад, на своём языке или говоре… Зато мелодия была одна.

— Мы будем что-то с этим делать? — поинтересовался Хельмут. Лицо Генриха было непроницаемо, он никак не выдавал, что думает по поводу происходящего. Он опёрся ладонями о подоконник и ещё сильнее выглянул из окна — Хельмут невольно протянул руку, готовый хватать друга, если тот вдруг упадёт.

Солдаты внизу не обращали никакого внимания на заметивших их дворян.

Генрих вдруг резко выпрямился и захлопнул окно, так, что дрогнуло стекло. И Хельмут тоже вздрогнул.

— Надо сказать лорду Джеймсу, когда он вернётся, и мы… — Он задумался, лицо его оставалось всё таким же безэмоциональным, но во взгляде светилось что-то странное. — Мы напишем королю…

Неужели он хочет наказать своих людей за такую вольность? Но какие законы и правила запрещают в период перемирия вместе с вражескими воинами праздновать Новый год? Или это можно расценивать как предательство, перебежку, выдачу военной тайны? Хельмут ещё раз взглянул вниз и хмыкнул: вряд ли этим людям сейчас было дело до военных тайн.

— Может, он позволит нам начать переговоры без него, — продолжал Генрих, разворачиваясь на каблуках и направляясь в глубь коридора. — Мне кажется, если фарелльские солдаты осознали необходимость мира, то, может, и их король тоже скоро осознает.

А дальше всё пошло как по маслу.

Где-то ещё месяц потребовался Альвару, чтобы уговорить фарелльского короля провести мирные переговоры. Генрих по секрету рассказал Хельмуту, что лорд Джеймс был в полном восторге от произошедшего между солдатами двух армий, но королю решил об этом на всякий случай не сообщать. Он просто написал, что фарелльский народ, судя по всему, наконец-то осознал необходимость примирения. Оставалось только ждать, когда драффарийский и фарелльский короли доберутся наконец до границы их государств, но стоило думать, что боевых действий больше не будет.

Особенно если учесть, что воины обеих армий, кажется, не хотели друг друга убивать.

Весь первый месяц зимы был крайне напряжённым: обе стороны ждали какого-то рокового момента, удара, когда спонтанное перемирие рухнет и снова начнётся кровавая резня… Но в итоге ничего страшного так и не случилось.

Начало васарисафевраль ознаменовалось торжественной акколадой — оруженосец лорда Джеймса, Оскар, достиг совершеннолетия и должен был дать рыцарские обеты. За тот неполный год, что шла война, через обряд посвящения прошло несколько оруженосцев, но им не повезло: их посвящали в дороге или посреди лагеря, а не в хоть каком-нибудь захолустном замке.