Виктория Александрова – Сталь от крови пьяна (страница 53)

Хельмут столкнулся с мечником в бригантине — защита тела была его преимуществом, равно как и шлем, и это чертовски злило. У Хельмута и без того имелись сотни причин опасаться за свою жизнь… Если Хельга, потеряв жениха, потеряет ещё и брата, она же попросту не переживёт! Одна только мысль о сестре заставляла его сражаться осторожнее, уделяя больше внимания защите, нежели ударам: он широко развёл локти, внимательно наблюдал за нижней частью тела, ожидая ударов по ногам, а также старался не подпускать противника слишком близко к себе. Хельмут помнил о своих слабостях и сейчас неплохо контролировал себя, отскакивая назад каждый раз, когда фареллец наступал. Иные сочли бы это трусостью, но Хельмут просто ждал подходящего момента, чтобы напасть самому.

Несколько раз их полуторные мечи скрещивались в воздухе; сталь звенела вроде бы не слишком громко, но звук отдавался в ушах, отчего начинала болеть голова. И это тоже очень злило.

В какой-то момент, когда враг замахнулся и резко ударил, Хельмут не успел отскочить или отпрянуть достаточно, чтобы полностью избежать столкновения с лезвием. Сталь распорола стёганку и нижнюю рубаху — края ткани, на удивление ровные, будто разрезанные опытным портным, тут же окрасились в алый цвет. Хотя Хельмут не сразу понял, что его ранили. Странно, что та крошечная, едва заметная царапина на плече причинила ему больше боли. Возможно, это всё из-за того, что она была нанесена в самом начале боя, а сейчас он распалился, захваченный азартом, и смог отбросить все чувства в глубь сознания…

Кажется, фареллец тоже был удивлён тем, что смог нанести эту рану. Пару мгновений они смотрели друг на друга, и Хельмут видел этот ошарашенный вражеский взгляд сквозь прорези в забрале его шлема… Затем он бросился в бой.

Нанося удар за ударом, он ощущал, как верхняя часть груди начинает саднить от раны, но не обращал внимания. Клинки звенели и скрежетали, и теперь уже врагу приходилось отпрыгивать, пригибаться и уворачиваться от меча Хельмута. Его самого поражала эта невесть откуда пробудившаяся ярость: словно она зрела внутри, ждала, росла и в миг ранения вырвалась изнутри вместе с кровью… Об осторожности и попытке сберечь себя ради сестры он уже позабыл.

В какой-то момент противник не выдержал этого напора и рухнул навзничь. Хельмут прицелился и ударил в шею: бригантину он бы не пробил, а вот шея под шлемом оказалась обнажена — кольчужная бармица съехала, оставив плоть незащищённой.

Хельмут провёл рукой по лбу и огляделся. Кажется, его отряд нёс совсем ничтожные потери, солдаты падали редко: краем глаза он видел стонущих раненых и навек замолчавших убитых — с распоротым животом, с перерезанным горлом, с копьём в груди (видимо, хозяин копья не успел его извлечь, будучи тут же убитым). Фарелльцы же постепенно отступали от лагеря, однако его отряд мешал им окончательно дать дёру — приходилось сражаться, отбиваясь ещё и от тех, кто напирал со стороны лагеря. И Генрих сейчас оставался где-то там, в лагере, в самой гуще событий… Там, где битва кипела ещё сильнее, где крови лилось в десять раз больше, где смерть срезала свой ужасный урожай чаще и щедрее…

Удивительно, что Хельмут вспомнил о Генрихе только сейчас. Увлечённый сражением, он отбросил прочь все переживания, в том числе и беспокойство за друга… И теперь это беспокойство вдруг вспыхнуло в его груди — прямо там, где кровоточила свежая рана. Поэтому он чуть не пропустил удар внезапно наскочившего противника.

Держать меч двумя руками было уже не так удобно, а одной орудовать полуторным клинком Хельмут умел не очень хорошо. К тому же у него не было щита. Поэтому, превозмогая боль, он покрепче сжал рукоять; один его удар враг принял на щит, от другого уклонился… Он приблизился, Хельмут, не теряя времени, чуть наклонился и рубанул противника по ноге, чувствуя, как щит одним из верхних углов задевает раненое плечо… Чёрт возьми, он ведь так без руки останется! От злости Хельмут раззадорился и ударил по ноге ещё раз. Фареллец вскрикнул и упал — если бы барон Штольц вовремя не сделал шаг в сторону, то поверженный враг увлёк бы его за собой вниз.

Рука ныла и кровоточила, отчего Хельмут скрипел зубами, однако поддаваться слабости нельзя — битва ещё не окончена. Вокруг мелькало множество солдат, как фарелльских, так и, слава Богу, драффарийских: они хорошо держали оборону, вовремя успев избавиться от луков и схватиться за мечи и копья.

Хельмут помнил о своём долге: сделать отступление врага наиболее трудным и пропустить сквозь решето мечей и копий как можно меньше фарелльцев.

Кого-то ему удалось уложить верным ударом в живот — противник попытался атаковать его, замахнулся фальшионом для удара и получил своё. Кто-то задел краем клинка его ногу; Хельмут почувствовал, что под коленом будто что-то загорелось, но поначалу не обратил на это внимания, а когда расправился с противником, распоров ему щёку лезвием меча, разорвав бармицу и проткнув шею, то обнаружил, что по икре и щиколотке стекала густая багровая струя.

Если бы он так и остался при луке, то вряд ли получил бы такие раны… Но глупо было надеяться, что ему и его отряду удалось бы отсидеть всю битву в можжевеловых кустах, пуская стрелы во врага. Их заметили, и это закономерно. А Генрих поручил ему очень важное дело, которое Хельмут теперь не имеет права провалить.

Хотелось верить, что Генрих получил меньше ран — и что он вообще жив…

Хельмут вздохнул — не без труда, ибо лёгкие уже разрывало от усталости, а волосы лезли в лицо, и ноги едва держали. Оставалось лишь молиться, чтоб хватило сил на хотя бы ещё одного противника…

Тот оказался ловким мечником. Прикрываясь щитом, он нанёс резкий удар, но Хельмут отразил его — сталь искристо звякнула, хлестнув по ушам. Затем ему удалось задеть бедро противника, кровь оросила гладкий сверкающий набедренник, однако фареллец каким-то образом устоял на ногах. Хельмуту подумалось, что он просто не добрался до артерии, и поэтому следовало бы нанести ещё один удар по бедру — между кольчугой и набедренником у воина был просвет, в который так хорошо можно ударить…

Это и оказалось для Хельмута роковой ошибкой.

Пока он целился в бедро противника, тот без дела не стоял: сначала он пребольно толкнул его щитом в плечо, а когда Хельмут пошатнулся, едва ли не взвыв от вновь вспыхнувшей боли… Тогда он почти перестал понимать, что происходит. Голова, и без того ноющая от усталости и адского шума, буквально вспыхнула такой болью, какой он доселе не ощущал никогда. По виску и щеке тут же потекла густая струя горячей крови, ещё одна быстро застила глаза, но свет вокруг померк явно не от этого…

Хельмут даже не понял, как и в какой момент упал. Всё равно вокруг было совершенно темно. Всё равно звуки слились в единый звон, разрывающий перепонки и череп. Через миг этот звон превратился в тонкий навязчивый писк, а потом и вовсе затих.

***

Господин Гленн на время уехал в поместье Освальдов — слишком уж долго оно простаивало без хозяина, нужно было проверить, как там идут дела. А без него Кристина скучала. В одиночку ставить какие-то магические опыты ей было страшно, занятия по риторике, очень интересной и увлекательной, пришлось отменить, поэтому уроков рукоделия, чистописания и благочестия стало в два раза больше — сестра Эстер старалась, не покладая рук. И Кристина даже вошла во вкус. Писать красиво и ровно у неё по-прежнему не получалось, она ставила кляксы, а буквы вычерчивала абсолютно криво, так, что прочитать их можно было с большим трудом. Аккуратно вышивать тоже не удавалось, зато она упорно зазубривала заданные ей главы Книги Божьего Духа и радовала свою наставницу правильными ответами и чтением наизусть. Это было не так сложно, к тому же почти все священные книги давно уже перевели на современный драффарийский язык.

Однако и монахиня вскоре тоже уехала — её вызвали в обитель по каким-то срочным делам, кажется, к выборам новой настоятельницы.

Оставался лишь капитан Фостер, но его уроки Кристина посещала редко. Там ей приходилось сражаться с соломенным чучелом, отрабатывать колющие и рубящие удары, а это было ужасно скучно и утомительно. С людьми сражаться веселее и полезнее, но капитан Фостер пока не мог обеспечить ей достойных соперников. Всё чаще Кристине хотелось написать Альберте Вэйд — других подруг у неё не было, а уж тем более — таких, как эта молодая герцогиня… Но всё же не стоило её отвлекать. Герцог Арнольд велел своей дочери присматривать за замком и заботиться о матери и сестре, и Кристина не хотела ей мешать.

Поэтому она продолжала колошматить чучело в одиночку.

Реджинальд следил за ученицей, сидя на скамье у крепостной стены: у бывалого воина ныло то колено, то плечо, он жаловался на погоду и сулил ближайшие морозы и снегопад.

— Мои раны ещё никогда меня не подводили, — усмехался он.

Что ж, ему стоило верить: сейчас шёл лакритис, последний месяц осени, уже в конце которого в Нолде почти каждый год выпадал снег. Ледяные ветра с каждым днём дули всё сильнее, всё яростнее, и выйти из замка без подбитого мехом плаща было попросту страшно. Поэтому Кристина предпочитала проводить время в тёплом натопленном кабинете отца — она читала книги, изучала документы и играла с котом. Кот за более чем полгода обитания в замке значительно вырос на мясе, рыбе и молоке — Кристина не жалела для него лучших угощений — и оброс густой пушистой шерстью, клочья которой постоянно оставались на подолах её платьев. Служанки и прачки лишь охали и качали головами, но Кристина ничего не могла с собой поделать: ей очень нравилось играть со своим пушистым другом, нравилось держать его на руках и позволять ему спать у себя на коленях.