Виктория Александрова – Сталь от крови пьяна (страница 28)

— Прошу вас, будьте осторожнее, — донёсся голос наставника откуда-то издалека.

Она снова закрыла глаза, напряглась, ощущая приятно согревающий грудь жар. Жар этот начал нарастать, почти до боли, но она терпела. Боль пройдёт, когда у неё всё получится. Глаза уже привычно заслезились, и Кристина невольно зажмурилась, сжала руки в кулаки… И потом резко открыла глаза, решив попробовать иначе, нежели с рунами.

Сундук тут же взлетел.

Скрипя зубами и впиваясь ногтями в кожу ладоней, она сверлила взглядом сундук, стараясь держать его на приличном расстоянии от стола: он взлетел где-то на полметра, но она хотела выше… Пока не получалось, и Кристина смирилась — пусть пока так, полметра — это уже хорошо! Сундук парил в воздухе, словно таковым было его прямое предназначение или словно его держал кто-то невидимый, и Кристина, прикусив губу, слабо улыбнулась.

Сундук с оглушительным грохотом рухнул на стол.

— Чёрт! — взвизгнула Кристина и пошатнулась — резко закружилась голова. Если бы господин Гленн не придержал её за плечо, она бы точно упала.

— Миледи, это было прекрасно, но не многовато ли сил у вас на это ушло? — прозвенел его голос над головой.

Он никогда не говорил слишком громко, но сейчас эти слова прозвучали для Кристины просто оглушающе. Она приложила пальцы в вискам и чуть помассировала их.

— Многовато, — призналась она, — но то, что получилось в итоге, меня устраивает.

— И поаккуратнее с выражениями, прошу вас, — продолжил господин Гленн. — Дело даже не в том, что «чёрт» — это какое-то страшное ругательство. Просто если вас услышит благочестивая сестра Эстер, она тут же решит, что мы призываем адских духов именем нечистого.

Кристина рассмеялась.

Внезапно дверь с протяжным скрипом петель открылась, и полумрак кабинета резко разрубил исходящий из коридора свет — там возле каждого окна было по два-три факела. Кристина и господин Гленн одновременно обернулись.

На пороге, скрестив руки на груди и нахмурившись, стояла сестра Эстер. Она, как всегда, вошла без стука.

— Ну вот, я же сказал, — пожал плечами господин Гленн.

— Что происходит, почему грохот? — Монахиня прошла в комнату, не закрывая дверь: в кабинете становилось всё светлее, отчего Кристина испытала некоторое облегчение. — Миледи, почему вы позволили себе произносить богомерзкие слова?

— Всего-то одно словечко, — тихо отозвалась она.

Сестра Эстер оглядела комнату, её взгляд задержался на руническом справочнике, который, подобно нашалившему мальчишке, пытался спрятать за спину господин Гленн (правда, у него ничего не вышло), потом она явственнее ощутила запах благовонных свечей и поморщилась.

— Вы опять проводили свои греховные опыты, миледи? — процедила монахиня.

— Вовсе не греховные, я просто подняла взглядом сундук, но не выдержала, и он упал… — Кристина не понимала, почему оправдывается перед ней, но голос наставницы звучал так строго и сама она выглядела так требовательно, что как-то проявить характер и возразить резче попросту не получалось. — Мы не занимались некромантией, магией крови, мы не призывали призраков… Это просто телекинез, он безвреден!

— А вы не думали, кто помогал вам поднять этот сундук? Кто направлял вашу силу? — ещё громче и злее заговорила сестра Эстер, вперив в Кристину яростный взгляд.

— Никто не помогал, я всё сделала сама, — заявила та. — Ну, господин Гленн мне много чего объяснял, но сейчас…

— Дьявол! — воскликнула монахиня и тут же, положив руку на грудь, поклонилась и пробормотала: — Прости, Господи, что произношу поганое имя врага твоего… А вы, миледи, завтра же пойдёте в церковь на исповедь и расскажете священнику всё, что делали сегодня вечером.

— Я уже говорила со священником об этом, — хитро улыбнулась Кристина, почувствовав, как на её плечо ложится рука господина Гленна. — Он сказал, что в телекинезе нет ничего страшного. И если я могу двигать предметы взглядом, то я должна быть благодарна Господу за дарованные мне силы…

— Значит, вы пойдёте к другому священнику, который не будет столь мягок по отношению к такому греху, — не терпящим возражений тоном прервала её сестра Эстер.

— Вы не смеете мне приказывать, — процедила Кристина, не на шутку разозлившись. — Вы, может, моя учительница, но я — ваша леди, вы должны учить меня шитью, каллиграфии и этикету, но никак не…

— И благочестию, ваша милость, благочестию, — тут же поумерила пыл монахиня — слова леди Коллинз на неё явно подействовали хорошо.

Тут же она, напоследок оглядев помещение и особо внимательно, с прищуром посмотрев на господина Гленна, покинула комнату и закрыла дверь.

Примечания:

Курсивом выделена цитата из рок-оперы "Орфей", песня "Оставь"

Глава 10

— У нас появился неплохой шанс отбить Лейт, — сказал лорд Джеймс, склоняясь над столом, на котором лежала карта. — Прямо за ним — Ледяной мост через реку Гренту, открывающий дорогу к границе. Нам осталось сделать последний рывок, господа. — Он поднял голову и внимательно оглядел всех присутствующих.

Генрих стоял рядом с лордом Джеймсом, по правую руку от него, а вот Хельмут присел на скромный табурет за самым дальним краем стола. Раньше он, скорее всего, встал бы рядом с другом, но сейчас… сейчас он даже не знал, имеет ли право называть Генриха другом. Зато Вильхельм ходил за Хельмутом хвостом, и было не вполне понятно, с чего он вдруг начал проявлять такую привязанность. Может, Остхен узнал, что Хельмуту было известно о его проступках, и теперь пытался его задобрить? Давно им нужно поговорить прямо…

— Боюсь, милорд, не последний, — возразил герцог Арнольд Вэйд. Этот нолдийский дворянин, обладатель стальных серых глаз, чей холод так не вязался с вечной доброжелательной улыбкой, и смоляных коротких волос, никогда не боялся говорить то, что думает. Но и лорд Джеймс уважал его, прислушивался к его мнению и доверял ему. — Мы прогоним фарелльцев с земель Лейта, но ведь граница останется за ними. Там есть крепости, и нужно будет освободить ещё и их.

— Я согласен с его превосходительством, расслабляться нам пока рано, — кивнул Генрих, и Хельмут вздрогнул. Он давно не слышал его голос, они не разговаривали уже пару седмиц, и сейчас, когда друг… или бывший друг заговорил, он ощутил странную тоску. Захотелось что-то ему сказать, но Хельмут одёрнул себя. Стоило прежде помириться, а потом вести беседы на военных советах. — Одной битвой мы не отделаемся, впереди самое малое — две. Хотя я не утверждаю, что с границ мы их прогоним с первого раза, — добавил он со вздохом.

Если несколько дней назад Хельмут был свято уверен в своей правоте, если он был зол на Генриха и не хотел даже думать о примирении, то теперь… наверное, это было раскаяние. Когда в детстве Хельмут ссорился с Хельгой, отец всегда заставлял его просить прощения первым: он — старший брат, мужчина, будущий рыцарь, он всегда должен первым идти на примирение… И даже если именно сестра вроде бы случайно сожгла его любимую книгу, даже если она обзывалась и портила его вещи, пусть и не столь часто, всё равно первым извинялся Хельмут. Однако раскаяния он не чувствовал, ибо точно знал, что виновата была Хельга.

Теперь же… Да, с Вильхельмом сразу поговорить не получилось и после этого правда стоило пойти к Генриху. Тут Хельмут считал себя полностью правым. Но зачем нужно было обвинять его в чём-то? Зачем нужно было злиться? Вильхельм — взрослый человек, он сам должен отвечать за свои поступки, Генрих его воспитывать не обязан… А Хельмут возложил весь груз вины на него. Да, ещё свою роль сыграла Гвен, при виде которой он совсем потерял власть над собой. Осознал, что она переспала с его лучшим другом, разозлился на обоих, и эта злость ещё сильнее разожгла огонь его возмущения из-за Вильхельма, заставила Хельмута думать, что тут есть вина Генриха…

Но Гвен-то тут вообще ни при чём. Семейные проблемы и вопросы брака Хельги её совершенно не касаются.

И вот теперь Хельмут раскаивался. Искренне раскаивался, что за все двадцать с небольшим лет его жизни случилось едва ли не впервые. Но он не знал, как подступиться к Генриху, что ему сказать. Конечно, стоило просто извиниться и… наверное, что-то ещё…

Поэтому весь совет Хельмут пялился на друга, пытаясь понять, что он чувствует и каково его настроение, но мозг отказывался работать, разум заволокло волнением, и это мешало разобраться, злится ли Генрих или уже нет. При посторонних он, как всегда, был совершенно спокоен и даже хладнокровен, говорил достаточно тихо, чтобы к нему прислушивались, но чётко, голос его был ровным и уверенным… Взгляд тоже не выдавал никаких эмоций.

И Хельмут совершенно не знал, что делать.

Случайно он посмотрел на Кассию Кархаусен, шингстенскую ведьму. Она была единственной женщиной на совете, но вела себя раскованно, самоуверенно, а вид её брата, барона Адриана, говорил о том, что никто не смеет пренебрегать этой девушкой. Хельмут заметил, что у Кассии были голубые глаза, но не такие ясные, как у него самого. Они напоминали скорее море во время шторма или сумрачное небо. На носу и щеках её виднелись веснушки, напомнившие Хельмуту о сестре. Кассия много улыбалась и даже посмеивалась, и он обнаружил, что один из её передних зубов был немного больше второго. И, пожалуй, посчитал это милым.