Виктория Александрова – Окись серебра (страница 4)

— Такая маленькая, а такая умная, — протянул он с улыбкой.

— Это я-то маленькая? — выпалила сестра, мигом отбросив книгу, и смерила его гневным взглядом. Какая же она милая, когда злится…

— Да и я всё равно умнее, — пропел Хельмут, возведя глаза к потолку.

Забавно было наблюдать, как злится Хельга. Хотя, конечно, следует её поблагодарить за идею, но сначала Хельмут всё-таки напишет Генриху: стоило сделать это как можно скорее, чтобы тот смог успеть как раз к нужному дню.

Оставив сестру наедине со своими любимыми стихами, барон Штольц гордо удалился из библиотеки.

Генрих приехал за день до именин Хельмута. С ним было лишь несколько человек охраны и прислуги. Поначалу барон Штольц немного удивился такой скромности, но потом понял, что большой кортеж затянул бы продвижение ещё на несколько дней, а дело не терпело отлагательств.

— Ты бы ещё позже предупредил, — заявил Генрих вместо приветствия, спрыгивая с коня и протягивая Хельмуту руку для пожатия.

— Да если бы не Хельга, я бы и вообще не предупредил, — наклонил голову тот.

Генрих усмехнулся и, взяв своего коня под уздцы, пошёл за Хельмутом в замок. Утро выдалось прохладным, несмотря на то, что шёл второй месяц лета: небо заволокли серые облака, а северный ветер пробирал до костей. Приходилось одеваться теплее и кутаться в плащ, а в замке плотно закрывать окна.

Через полчаса, устроившись в гостевых покоях и переодевшись с дороги, Генрих зашёл к Хельмуту в небольшой кабинет. Точнее, некогда этот кабинет принадлежал барону Кристоферу, и юноша до сих пор не мог полностью ощутить себя полноправным хозяином этого места. Да и не только кабинета — всего замка, всей земли… Может, завтра, после посвящения в рыцари, это исчезнет?

Здесь было достаточно светло, белёные стены поддерживали невысокий потолок, с которого свисала миниатюрная бронзовая люстра. Над небольшим камином был размещён щит с гербом Штольцев, а на самом камине, на подставке в форме оленьих рогов покоился отцовский меч, который завтра станет собственностью Хельмута. В этом удобном, довольно уютном помещении он и собирался переговорить с Генрихом.

Барон Штольц распахнул шторы и велел слуге принести вина. Сам он пить не любил, считая, что алкоголь до добра не доводит, но знал, что Генрих любит красное полусладкое, непременно неразбавленное, и при этом как-то умудряется вообще не пьянеть.

Генрих, пройдя в кабинет, присел в небольшое кресло, стоящее у стола напротив окна. Почему-то в каждом его движении сквозила скованность, напряжённость, и Хельмут это сразу заметил — он сликшом хорошо знал своего друга и не мог не обратить внимание. Неужели у Генриха были какие-то ещё более серьёзные проблемы?

— Что-то не так? — поинтересовался Хельмут, садясь напротив.

— В смысле? — Генрих улыбнулся, но улыбка его оказалась похожей на болезненную гримасу.

Хельмут не знал, как это объяснить. Он положил руки на стол и тяжело вздохнул.

— Ладно, забудь, давай сразу к делу. Ты ведь мне не откажешь?

— Разумеется, нет. — Генрих наклонил голову, сверля взглядом поверхность стола. Он сцепил пальцы в замок, да так, что костяшки побелели — никогда ведь раньше так не делал… Его явно что-то тревожило, только вот что? — Если честно, я ни разу ещё никого не посвящал в рыцари…

— Но ведь тебя посвящали, — хмыкнул Хельмут. — Ты разве не помнишь, что нужно делать?

— Я знаю, что нужно делать, — возразил Генрих не поднимая тревожного взгляда, словно изо всех сил пытаясь скрыть свое волнение. — Сказать по правде, час своего посвящения я помню плохо из-за дикого волнения. Слава Богу, не напиться ума хватило. — Он снова улыбнулся, и снова улыбка вышла вымученной. — Может, если бы я напился, то лорд Джеймс бы меня попросту выпорол и перенёс день посвящения.

— Он тебя порол? — сдержанно рассмеялся Хельмут, стараясь не показывать своего беспокойства.

— Господи, конечно, нет.

Повисла тишина, которую разорвал внезапный стук дверь. Барон Штольц недоуменно разрешил войти и, лишь когда на пороге появился слуга с подносом, вспомнил, что приказывал принести вина. Слуга поставил на стол поднос с двумя бокалами и небольшой бутылкой и с поклоном удалился. Генрих тут же взял один бокал, порывистым, но аккуратным движением налил в него вина доверху и опустошил наполовину.

— И всё-таки мне кажется, что с тобой что-то не так, — сказал Хельмут, наклоняясь ближе к другу. Тот внезапно поднял на него взгляд и прищурился, и юношу передёрнуло. В комнате и без того было прохладно, но теперь его будто сковало ознобом.

— Лорд Джеймс мне недавно написал, — вздохнул Генрих. — И я вспомнил, что у его жены, леди Лилиан, скоро годовщина… Три года уже. — Он замолчал. Хельмут тоже молчал, не зная, что сказать.

— Ты переживаешь? — выдавил он абсолютно глупые и ненужные слова.

— Да… Она всегда была очень добра ко мне. Через пару лун после того, как я поступил на службу к лорду Джеймсу, она родила дочь, но и ко мне всегда относилась почти как к родному. — Генрих наконец-то улыбнулся не страдальчески, а с теплотой. — И на её похоронах я не был… Поэтому после завтрашней церемонии я, наверное, поеду в Нолд. Конечно, дома дел невпроворот, но я должен поддержать человека, который заменил мне отца.

— Да, разумеется… — пролепетал Хельмут.

— К слову, об отце. — Генрих облегчённо выдохнул, видимо, радуясь, что ему удалось сменить тему. Хельмуту захотелось извиниться, но друг внезапно продолжил: — Ты-то как? Вам, наверное, куда тяжелее.

— Да уж, нелегко, — вздохнул юноша. — Хельга в первые дни только и делала, что плакала. Маму она не помнит, поэтому потерю отца перенесла так болезненно.

— А ты?

Генрих почему-то нахмурился, а его взгляд стал ещё пронзительнее, будто он за что-то осуждал друга. Тогда Хельмут отпил глоток из своего бокала, поморщился и ответил:

— Я тоже тоскую, конечно, — пожал плечами он. — Но, если честно, за всеми этими делами мне удаётся забываться. Иногда мелькает мысль, особенно когда что-то не получается: нужно у отца спросить, отец точно поможет, подскажет, посоветует… А потом я вспоминаю, что отца нет, что мне никто, кроме сестры, уж точно не поможет.

— Почему же, ты всегда можешь рассчитывать на меня, — тихо произнёс Генрих и положил ладонь на пальцы Хельмута. Тот вздрогнул.

— Д-да, спасибо, — выдохнул он, не поднимая взгляда.

— Всё-таки смерть родителей — это то, что нужно просто пережить. Рано или поздно придёт принятие, — продолжил Генрих. — Хотя со смертью отца я смирился, а вот мать… Они умерли с промежутком в полгода, и это был настоящий ад. Сначала на мне оказалась огромная земля, множество проблем, требующих моего решения, замки, люди… Потом ещё и два брата, причём один — новорождённый. До сих пор не знаю, как я пережил это. Те месяцы для меня прошли попросту как в тумане: я носился туда-сюда, будто ошпаренный, постоянно что-то писал, приказывал, кого-то подолгу выслушивал… Иногда не было времени даже на сон. И всё это время в душе зияла такая пустота… Потом более-менее оклемался, как видишь, но до сих пор иногда становится так больно, что выть хочется.

Он замолчал, сжимая в чуть дрожащих пальцах бокал, но почему-то больше не пил. Хотя Хельмут на его месте выпил бы целый штоф и потребовал добавки. Он не думал, что Генрих когда-то вообще этим с ним поделится. Да, он знал, что лорд Франц и леди Виктория Штейнберги умерли едва ли не одновременно, он догадывался, что другу было очень и очень нелегко и перенести потерю родителей, и так резко принять на себя столько обязанностей по управлению огромным аллодом, и ещё и двух младших братьев при этом успевать воспитывать… Но Хельмут даже не рассчитывал на то, что Генрих решит выплеснуть всю боль, сжимавшую его душу. Стоило, конечно, предположить, что он станет искать поддержки у лучшего друга, но Хельмут не был уверен, что смог бы оказать её должным образом.

— Мне очень жаль, — процедил он, мысленно укоряя себя за то, что не может связать толком двух слов. — Я не знаю, как помочь тебе с этим, но я правда…

— Спасибо, — резко прервал его Генрих. — Твоя мать ведь тоже при родах умерла?

— Не совсем. Она ещё пару лун после родов прожила, но…

— И у тебя было такое, что ты винил Хельгу в её смерти? — задал друг неожиданный вопрос.

— Да, — признался Хельмут после короткой паузы. — Первые месяцы я вообще её ненавидел, хотя когда она только родилась, любил безумно… Мне понадобились годы, чтобы понять, что она не виновата.

— Просто мне иногда кажется, что я Рихарда до сих пор виню, хотя понимаю, что это безумно глупо. Потом до меня доходит, что винить следует скорее отца, чем брата: мама не хотела третьего ребёнка, особенно после нескольких выкидышей до этого, но он настоял… Он часто выпивал в последние годы. Нет, если честно, он всю жизнь выпивал, сколько я себя помню. Так вот, он ужасно хотел третьего ребёнка, но не застал даже его рождение — вино и виски его убили. — Словно смеясь над покойным лордом Францем, Генрих наконец осушил свой бокал и с громким стуком поставил его на стол. — А мать была уже немолода, она знала, что в сорок лет рожать небезопасно. Я пытался поговорить с отцом, как-то её защитить, но она сказала, что ей защита не нужна. И она очень любила своего ещё не рождённого сына. Помню, как мы с ней и Вольфгангом подбирали ему имя, стараясь забыть о смерти отца… В итоге мы Рихарда назвали так, как хотела она. Иногда я смотрю в его глаза и вижу маму — Вольфганг больше на батюшку похож. Тогда я понимаю, что потерял не всё, что так любил. Мне кажется, в Рихарде сохранилась частичка души нашей матери. — Всё это время он смотрел на Хельмута, не отводя взгляда, и тот пытался проследить, как менялись эмоции в зелёных глазах друга — от болезненного горя до светлой теплоты. — Поэтому теперь я так переживаю за лорда Джеймса. Его дочь растёт без матери, а ведь это не просто нелегко — порой это невыносимо. Особенно для ребёнка. Впрочем, что я тебе рассказываю…