Виктор Юнак – Убийство с продолжением (страница 17)

– Сердце мое не лежит к Озёркам. Пока жила с мужем, терпела, опосля память о нем держала. А нонче, что ж? Свободная я в мыслях своих и в движениях.

– Говорила я Петьке-покойнику, жену надо было брать из нашего, казацкого роду, а не пришлую, – рассердилась свекровь.

– А коли свободная, чего к нам-то приперлась? – недовольно проворчал свекор.

– Просить хочу. Клячу какую у вас с телегою. Скарб да утварь перевезти да дочек на телеге.

– Ишь ты, клячу ей! С телегой! Они, небось, денег стоють!

– Так не задарма же прошу.

– А что у тебя есть-то, оборванка? – вспылила свекровь.

– Дом, ведь наш вам останется. Что хотите с ним, то и делайте. А не дадите коня, так я дом продам, и сама куплю коня с телегой, – решительно заявила Желнина.

– Ишь, расхорохорилась! – взвизгнул старик Желнин. – Ты, что ль, его строила?

– Муж мой его строил, а я евонная законная супруга.

– Вишь ты, законная, – уже примирительно, глядя на свою жену, хмыкнул Желнин. – Ладно, дам я тебе Звездочку. От нее уже все одно толку мало, старая да хромая, а забивать жалко – столь лет с нами живет.

Как ни погоняла Желнина Звездочку, быстрее она бежать не могла. А скоро и самой Клавдии Георгиевне стало дурно, она передала вожжи старшей дочери, а сама перелезла в телегу, оперлась спиной о сундук и стала глубоко дышать, чтобы не потерять сознание. Плод в ее нутре впервые зашевелился. Видимо, от тряской дороги. Младшая обняла мать, гладила ее по голове, по лицу, испуганно заглядывая ей в глаза.

– Дурно мне стало, Любушка, но это скоро пройдет, ты не волнуйся.

Старшая дочь несколько раз оглядывалась на мать с сестрой, но потом, войдя во вкус, стала подхлестывать Звездочку вожжами, чмокая губами и понукивая.

Три ночи им пришлось ночевать прямо в телеге под открытым небом. Накрывшись зипунами, прижавшись друг к другу, они, усталые, засыпали быстро, а на рассвете просыпались и продолжали свой путь.

Так они добрались до Семиреченска.

– Дальше не поедем, сил моих больше нету.

Она нашла на самом краю городка подходящую хату, где можно было снять две комнаты подешевле. Хозяева там почти не жили, построили себе дом едва ли не у главной площади, здесь же бывали лишь летом, когда невыносимая жара в центре не давала возможности дышать.

Работу долго не могла найти – в начальном училище все ставки были заняты, в церковно-приходской четырехклассной школе тоже. Но кто-то ей подсказал, что местный почтальон ищет репетитора для сына-балбеса, который никак не желает постигать науки в училище. Платил почтальон мало, но это хотя бы было подспорьем для семьи. Сначала хватало денег, которые Желнина скопила в Озёрках, но через пару месяцев пришлось продать (правда, тоже задешево) Звездочку местному попу.

К началу весны Желнина поняла, что пришла пора рожать. И только теперь ей пришлось рассказать дочерям правду. И предупредила:

– Дети мои, я вам строго-настрого запрещаю говорить об этом кому бы то ни было. Пусть это будет наша самая строгая семейная тайна. И детям своим о том накажите. Побожитесь мне в том.

– Вот вам крест, матушка, никому никогда ничего не скажем, – обе дочери перекрестились, поцеловали крестик на груди у матери. Та погладила обеих дочерей и заплакала.

– Беги, родная к повитухе, скажи, мать рожать собралась, – немного погодя попросила она старшую дочь.

Роды прошли успешно. Родился мальчик. Крестила она его в местной церкви и, когда дьячок спросил, как записать мальчика в церковно-приходской книге, Желнина, не задумываясь, произнесла:

– Федором запишите. Федор Федорович Достоевский.

16

В доме Ихменевых в хмурый субботний день случился маленький переполох. Неожиданно, как первый снег на голову, неизвестно откуда появилась бывшая жена Дениса Арнольдовича Ихменева и мать Светланы и Вали. Открывший дверь Валя долго не мог понять, что это за женщина стоит у порога: мальчику ведь еще и шести лет не было, когда он, по сути, лишился матери и материнского тепла. А женщина, увидев повзрослевшего сына, едва не разрыдалась.

– Валюша, родной мой! – бросилась она его обнимать, чем и вовсе испугала мальчугана.

– Папа! – закричал он, отступая на пару шагов. – Это, наверное, к тебе.

Отец тут же вышел на зов. Он готовил на кухне обед и потому выглядел, как заправская домохозяйка, – в переднике и с ножом в руке.

– Кто это, Валя? – он сначала взглянул на испуганное лицо сына, затем перевел взгляд на женщину, переступившую порог его квартиры. Это была ухоженная дама, с блестящим макияжем на лице, хорошо уложенными волосами, в модном темно-синем манто, такого же цвета шляпке и в высоких кожаных сапогах черного цвета на маленьких каблуках. В руках она держала большую картонную коробку, а на полу рядом с ней стоял светло-коричневый кожаный чемодан на колесиках.

– Ты-ы? – опешил Ихменев.

– Здравствуй, Денис! – виновато улыбнулась она, кончиком белоснежного носового платка утирая навернувшиеся слезы от встречи с собственным сыном. – Мне можно войти?

– Вошла уже! – жестко ответил Ихменев. – Дверь прикрой.

Валя в это время вернулся в комнату, которую он делил с сестрой. Та лежала на втором ярусе кровати и, вставив в уши наушники и прикрыв глаза, слушала какую-то музыку через плееер. В такт ей она покачивала головой и иногда размахивала свободной рукой. Она была в тенниске и джинсах с порванными по последней молодежной моде коленками.

– Свет! – Валя позвал сестру, но та, увлеченная музыкой, его не услышала.

Тогда он забрался по лестнице наверх, присел рядом, спустив ноги, и рукой тронул ее за плечо. Светлана открыла глаза, сняла наушники и довольно громко, не отошедшая еще от гремевшей в ушах музыки, спросила:

– Что? Тебе чего?

Но Валя тут же приложил к ее губам указательный палец и, кивая на дверь, зашептал ей на ухо:

– Свет, там какая-то фуфа пришла, бросилась со мной обниматься, но я убежал и позвал папу. Он ее, оказывается, знает.

– Что за фуфа? – Светлана отложила в сторону плееер и приподнялась.

– Говорю же, не знаю, – спрыгивая на пол, уже не шепотом, но не очень громко сказал Валя.

Светлана подошла к двери своей комнаты, приоткрыла ее и прислушалась, о чем говорил отец с гостьей. Они были в другой комнате, и за закрытой дверью их голоса приглушались. Тогда девушка вышла в коридор и подошла к двери отцовской комнаты, прислушалась. И ей показался знакомым женский голос.

– И что твой перец германский? Ты ему надоела, подтерся тобой и выкинул, как ненужную тряпку?

– Ну, прости меня, пожалуйста, дуру стоеросовую. Я сама не понимала, что тогда со мной было.

– А теперь я не понимаю, что мне с тобой делать. Да и не знаю, как дети тебя примут. Видишь, вон, Валик так и не узнал тебя даже.

В этот момент Светлана решительно отворила дверь.

– Папа, как ты можешь так спокойно разговаривать с этой предательницей?

Мать повернулась к дочери, улыбнулась и хотела было заговорить с ней, но Светлана и не думала останавливаться.

– Ведь она предала не только тебя, но и меня с Валиком. Валик ведь вообще был маленький. Ты же сам меня учил, что предателя, что бы он ни предал, – родину или семью, нельзя прощать, потому что после одного предательства этому человеку ничего не стоит предать еще раз, но уже другого…

– Света, я хочу тебе все объяснить…

– И нет ничего удивительного, что этот немец в конце концов выгнал ее. Видимо, он тоже не любит предателей.

– Дочка, ты это… не надо такими сильными словами бросаться, – попытался остудить ее пыл отец, но Светлана и ему тут же дала отпор.

– Пап, ты забыл, что ли, как нам было трудно первый год? На скольких ты работах одновременно работал, чтобы мы не чувствовали себя ущербными? На трех-четырех?

– Не преувеличивай, Света. Я, как тогда работал на двух, так и сейчас работаю. Просто сейчас немного легче стало.

– Пап, я не понимаю, ты что, готов ее простить?

Дочь с отцом разговаривали так, словно бы и не было между ними третьего, а мать, поняв тщетность своих попыток заговорить с дочерью и оправдаться, просто молча стояла, потупив взгляд, лишь иногда поднимая голову и водя глазами то в сторону бывшего мужа, то в сторону дочери. И, даже увидев, как из-за спины сестры выглядывает Валентин, не решилась ни двинуться к нему, ни заговорить. А Валя уже понял, что вернулась его мать.

Денис Ихменев был в замешательстве – он не ожидал, что дочь встретит мать в штыки. Когда жена ушла от него, он ее возненавидел, но со временем ненависть растаяла, появилось обычное безразличие. Но сейчас, когда он ее снова увидел, такую слабую и жалкую, сердце у него, в общем-то человека незлобивого, сжалось и, если бы не реакция Светланы, он готов был бы простить ее. К тому же дочь-то и в самом деле уже взрослая, а вот Валентину, одиннадцатилетнему пацану, мать еще как нужна.

– Послушай, Света, это все-таки мать твоя и Валина…

– Но ведь она о том забыла, когда несколько лет назад бросила нас.

– Света, поверь мне, не я одна виновата в том, что так сложилось, – решилась снова заговорить мать. – Не знаю, говорил ли тебе отец, но у нас в то время все шло к разрыву, мы уже были на грани развода. И, когда я уезжала в Германию, мы с ним договорились, что, как только я устроюсь там, я заберу вас к себе. И Генрих был не против. У него тогда с бизнесом все было в порядке… Ваш отец сначала согласился с этим, а потом, когда я через полгода прислала вызов, он отказался вас отправлять в Германию, отказался делать для вас визу.