Виктор Юнак – СМЕРШ идет по следу. Спасти Сталина! (страница 48)

– Да, за поимку такого важного диверсанта тэбя наградят. Сам видел на столе у Верховного прыказ.

– Спасибо за хорошую весть, Лаврентий Павлович, но я хотел бы уточнить – наградят только меня или других участников операции «Перехват» тоже?

– Толка тэбя, Виктор. – Берия разливал вино в бокалы. – Ордэн Кутузова первой стэпени. Как за апэрацыю фронтового масштаба, а? Вот за это давай випьем.

Берия поднимает свой бокал и ждет, пока то же самое не сделает Абакумов. Они слегка чокаются и пьют.

– Кстати, тэбя нэ удивляет это наше место встречи? – Берия, вытирая рот салфеткой, в упор смотрит на Абакумова.

Абакумов отрывает от ветки виноградинку, кладет в рот и какое-то время смакует ее.

– Честно говоря, удивляет, Лаврентий Павлович.

– Это хорошо, что удывляет, – усмехается Берия, берет в одну руку нож, в другую яблоко и начинает обрезать кожуру. – Есть у мэня адын план, о котором пока должны знать толка два человека. И оба они находятся здесь. Понятно я объясняю?

– Вполне, Лаврентий Павлович. – Абакумов побледнел. – Вы же знаете, я хранить тайны умею.

Берия отрезает кусочек от яблока и кладет в рот, тщательно пережевывая.

– Знаю, знаю. Я болтунов нэ люблю. Как учит наш дорогой вождь: болтун – находка для шпиона, а?

– Совершенно верно, – смеется Абакумов. – Разрешите, Лаврентий Павлович, я налью вам вина?

– Почему толка мне? Себе тоже наливай.

Абакумов разливает вино, и оба опустошают бокалы, на сей раз не чокаясь.

– Ти знаешь, Виктор, авантюра германских спецслужб, подготовивших покушение на Гитлера 20 июля, навела меня на одну мисл. Но повода нэ было.

Абакумов начал обо всем догадываться, и холодный пот прошиб его лоб. Он достал платок и начал вытирать лицо. Берия, поглощенный поеданием яблока, казалось, не замечал этого, продолжая говорить.

– А тут и повод появился. Фашисты, оказивается, нэ дураки: они вместе со своим фюрером хотели одновременно покончить и с нашим, а! Ха-ха-ха!

Берия залился хохотом, прерывавшимся то всхрапами, то всхлипами.

Абакумов замер, глядя в лицо наркома. «Проверяет или провоцирует?» – В висках у главного смершевца начало покалывать.

Берия успокаивается и подозрительно смотрит на Абакумова.

– Слушай, Абакумов, ты чего нэ смеешься. Разве нэ смешно?

– Я вас не совсем понимаю, Лаврентий Павлович.

– А, слушай, все ты понимаешь. Просто боишься. А? Ну, сознайся, боишься или нэт? Ну!

– Боюсь, Лаврентий Павлович, вы правы.

– А! А кого болше боишься: мэня или его? – Берия поднимает вверх указательный палец.

– Обоих! – после секундной паузы ответил Абакумов.

Берия снова захохотал, хлопнув собеседника по коленке, и на сей раз Абакумов не стал сдерживаться, присоединившись к Берии.

– Вот этим ты мне и нравишься, Виктор, – сквозь смех произнес Берия. – Из любой ситуации викрутишься.

Впрочем, Берия тут же берет себя в руки и дальше говорит совершенно серьезно, отложив на блюдце огрызок яблока.

– Так вот, у мэня есть адын план. Кроме тэбя я думаю посвятить в него еще Меркулова… Я хочу, чтоби этот ваш, ну, как его… диверсант этот…

– Таврин.

– Да, так вот хочу, чтоби он закончил то дело, за каким его послали к нам немцы.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Даже ни одна муха не летала.

– То есть вы хотите… – дрожащим голосом начал Абакумов, но его тут же перебил Берия.

– Уже мы хотим, товарищ Абакумов, – нарком делает ударение на слове «мы». – Да, мы хотим, чтоби Таврин убил Сталина. Для этого его нужно пэрэвэрбовать и заставить работать на нас. Нужно вернуть ему весь тот арсенал, которым снабдили его немцы, нужно устроить радиоигру с Берлином, нужно достать ему билет в Кремль на торжественное заседание. Ти мэня понял, Виктор?

– Оч-чень хорошо понял, товарищ Берия.

Берия разливает вино в бокалы.

– Вот за взаимопонимание давай и випьем.

Чокаются и пьют.

3

Но Виктор Семенович Абакумов был себе на уме. Берия Берией, но Сталин – не Гитлер. У него трюк со взрывчаткой не пройдет, особенно после покушения на фашистского фюрера. И потом, если немцы готовили Таврина целый год, то и русским не следует спешить. Куда лучше пока поработать с Тавриным в качестве радиоприманки. Тем более что радистка, Шилова-Адамичева, уже согласилась. Дело оставалось за малым – убедить в этом Таврина. У Абакумова даже название радиоигры родилось – «Семейка». Но для начала радиоигры нужно было получить согласие и наркома НКВД. И Абакумов поделился идеей радиоигры с Берией. Тот махнул рукой:

– Как ви объясните немцам, почему Таврин долго не виходил на связь?

– Мы этот вопрос уже продумали, Лаврентий Павлович. Согласно нашему плану, следует в первой телеграмме правдиво описать обстоятельства аварии самолета и указать на то, что агент не смог воспользоваться мотоциклом и был вынужден, захватив с собой радистку, пробираться пешком.

– Допустим? – подумав, согласился Берия. – А какова вообще цель этой вашей радиоигры?

– Цель игры заключается в вызове на нашу сторону германской агентуры и ее последующем аресте, а также получении явок к другим агентам германской разведки в СССР.

Берия вертел в руках карандаш, порою что-то рисуя на листе бумаги, лежавшем перед ним. Наконец поднял взгляд своих тяжелых черных глаз на Абакумова, словно изучая его. Наконец, кивнул:

– Согласен! Даю санкцию.

Абакумов лично допросил Шилову. Она полностью отрицала свою причастность к заданию по совершению террористического акта против Сталина.

– Я – радистка, а не террористка. Что же касается задания, которое должен выполнить Таврин, меня о том не ставили в известность.

– Допустим, – кивнул Абакумов.

В самом деле, радистку не обязательно посвящать во все нюансы операции.

– Но вы признаете, что изменили Родине и должны за это ответить по всей строгости советского закона?

– Я не жалею о том, что прилетела. Если нужно будет умереть, умру, но зато буду знать, где умерла и за что. Прошу только об одном – предоставить мне возможность разделить судьбу с мужем, какова бы она ни была. Я верю в то, что с момента вступления на родную землю он ничего бы не сделал против Родины.

– Отлично! В таком случае, могу вам сказать, что ваш муж, Таврин, уже согласился сотрудничать с нами, – Абакумов блефовал, но понимал, что Шиловой проверить его слова будет невозможно, а если она согласится на сотрудничество, то будет гораздо легче убедить в том и самого Таврина.

– У меня нет другого выхода, – пожала плечами, вздохнув, Шилова.

В одиночной тюремной камере в Лефортово на нарах лежал, накрывшись по самые уши одеялом, Таврин. Он давно не брился, оброс щетиной. Со следами побоев на лице и черными кругами под глазами.

Металлическая дверь камеры со скрипом открылась. Первым, со связкой ключей в руках, в камере появился дежурный надзиратель.

– Арестованный Таврин, встать!

Таврин с трудом поднимает голову, поворачивается к надзирателю, видит за его спиной высокого стройного человека, с зачесанными назад черными волосами в генеральской форме. Арестант откидывает одеяло и нехотя поднимается.

– Вы свободны! – обратился Абакумов (а это был именно он) к надзирателю.

– Слушаюсь, товарищ генерал… Но если что – я за дверью.

Абакумов бросил сердитый взгляд на надзирателя, тот тут же вышел за дверь, плотно притворив ее. Абакумов подошел к стоявшему под небольшим зарешеченным окном табурету, сел и несколько мгновений внимательно смотрел на оставшегося сидеть на нарах Таврина.

– Что, не нравлюсь? – хмуро произнес Таврин. – Ваши следователи-садисты постарались.

– А вы злой, оказывается. Неужели в гестапо следователи мягче по отношению к предателям?

– Не знаю, Бог миловал от общения с гестаповцами. Хватило допросов в контрразведке и абвере.