Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 8)

На следующий день Керенский в сопровождении генерала Брусилова выехал на передовую. В течение дня он пять раз выступал с речами, каждый раз срывая шквал аплодисментов.

Он, как и всегда, стоял спиной к шоферу в своем шестиместном автомобиле. Его чуть удлиненная голова, сухощавое лицо, аккуратный ёжик волос были далеко видны. Вокруг машины плотно сгрудилась солдатская толпа. Сзади нее виднелись офицерские фуражки и погоны. Один из пехотных поручиков, дважды раненный в боях, приоткрыв рот, большими печальными глазами и полными слез в упор смотрел на Керенского и не только ждал, но как будто бы требовал у него какого-то последнего всё решающего слова. Но словоохотливый военный министр говорил совершенно не те слова. Керенский ратовал за начало нового наступления на фронте.

– Товарищи солдаты, матросы и офицеры! Вас я зову вместе со мной на тяжелый, страшный подвиг: буду вашим последовательным слугой, но важно, чтобы вашим именем я мог показать перед всем миром, что русская армия и русский флот – не рассыпавшаяся храмина, что это не собрание людей, которые не хотят ничего делать, что это сила, которая своей народной мощью и величием духа в отношении тех, кто не захотел бы нас слушать, сумеет показать, что свободная Россия – это не Россия самодержавных проходимцев, это Россия, которая заставит уважать всех и каждого во имя свободной русской республики.

Его широко распахнутые руки то опускаются к толпе, как бы стремясь зачерпнуть живой воды волнующегося у его ног народного моря, то высоко поднимаются к небу. В раскатах его взволнованного голоса уже слышны характерные для него исступленные всплески. Заклиная армию отстоять Россию и революцию, землю и волю, Керенский требует, чтобы и ему дали винтовку, что он сейчас пойдет вперед, чтобы победить или умереть.

И тут к нему пробрался сквозь толпу сослуживцев молоденький, чуть выше среднего роста, темноволосый с густой шевелюрой, прикрытой фуражкой на самой макушке, унтер-офицер и резким взмахом руки протянул Керенскому винтовку.

– Держите винтовку, товарищ министр, ежели просите. И милости просим на передовую. А нам война не нужна! Наш брат, солдат, устал, пора уже домой возвращаться.

Керенский опешил, не зная, как повести себя в этой ситуации. Он оглядывался на своего помощника и шурина Барановского, искал глазами командира полка. А унтер-офицер и не думал отступать – он по-прежнему продолжал протягивать министру свою винтовку.

– Ну что же вы, товарищ министр! Или только на словах воевать решили, а на деле прячетесь за нашими спинами?

Солдаты вдруг одобрительно зашумели, засмеялись, кто-то захлопал, выкрикивая одобрительные слова. Наконец, пришел в себя и командир полка:

– Унтер-офицер Линицкий, прекратить! Как вы смеете так разговаривать с членом правительства?

– А разве я что-то не то сделал? – дерзко ответил Леонид. – Господин министр попросил винтовку, я ему ее даю.

Смех стал еще громче. Раздались крики:

– Правильно! Хватит воевать! Штык в землю и по домам! У германцев с австрияками такие же крестьяне и рабочие, как и мы, нам нечего с ними делить.

Митинг был сорван. Полковник краснел, разводил перед Керенским руками.

– Велите арестовать этого негодяя! – приказал Барановский.

– Всенепременно! Сегодня же! – заверил командир полка. – Он у меня под суд пойдет.

Раздраженный Керенский сел в машину, следом туда забрался и Барановский, хлопнув дверцей.

– Поехали! – скомандовал Керенский.

– Господин министр! Александр Федорович, а как же ужин? – запричитал полковник, но машина уже тронулась с места, и его слов Керенский не услышал.

Глаза полковника налились кровью, он со злостью приказал адъютанту:

– Арестовать унтер-офицера Линицкого! Под суд его!

Оказавшийся рядом с Линицким поручик взял у него из рук винтовку. Солдаты хотели было окружить Линицкого, чтобы защитить его, но полковник уже держал в руках револьвер и выстрелил в воздух.

– Кто посмеет оказать сопротивление, пристрелю на месте. По законам военного времени.

Полковник был настроен весьма решительно, никто не решился противоречить ему. Впрочем, Леонид и не думал сопротивляться, он спокойно, заложив руки за спину, следовал к каменному сараю, где размещалась полковая гауптвахта.

Леонид Линицкий оказался на фронте уже в то время, когда российская армия по сути никаких активных действий не вела. В атаку никто не ходил, лишь лениво перестреливались оба противника, чьи окопы находились друг от друга на расстоянии менее полуверсты. Зато на передовой окопались большевистские агитаторы, непонятно как пробиравшиеся туда. И они здорово делали свое дело. От армейской дисциплины практически ничего не осталось.

А юность и горячность Линицкого отнюдь не являлись в данном случае его союзниками, скорее наоборот. Когда Леонид увидел сидевших за столом суровых, а то и вовсе злых офицеров-судей во главе с самим командиром полка, он понял, что добром этот суд не закончится. Так оно и случилось: за срыв митинга военного и морского министра по законам военного времени его приговорили к смертной казни. Леонид побледнел, задрожал всем телом. Но просить о снисхождении не стал. Впрочем, снисхождение к Линицкому проявил сам суд, когда зачитывался окончательный приговор:

– Принимая во внимание молодость унтер-офицера Линицкого и давая ему возможность загладить собственную вину служением Отечеству, суд решает заменить смертную казнь на службу в штрафном полку.

Линицкому повезло в том смысле, что к тому времени в русской армии были сформированы первые штрафные части (полки и батальоны), куда отправляли не только дезертиров, но и провинившихся в более серьезных нарушениях воинской дисциплины и воинского долга. При этом служба штрафников в штрафных частях того времени была ничуть не слаще, чем в штрафбатах Второй мировой: к примеру, некоторых штрафников приковывали цепями к пулеметам и оставляли прикрывать отход наших войск.

Услышав окончательный вердикт военного суда, Линицкий даже не смог облегченно выдохнуть – не было сил. Как не было сил и стоять на ногах. И если он не упал, то только благодаря необыкновенной силе воли.

В штрафном полку оказалось не так страшно, как поначалу казалось Линицкому. Керенскому таки не удалось возбудить солдат к наступлению на фронте. Соответственно, и штрафники никакого участия в боевых действиях не принимали. Зато их использовали на самых черных и грязных работах, которые изматывали не хуже боев: рыли окопы непонятно зачем, таскали мешки с песком, укрепляя брустверы, восстанавливали разрушенные вражеской артиллерией строения… Линицкий при этом еще и успевал читать. Он наладил контакты с большевистским советом солдатских депутатов и ему приносили брошюры Ленина, Троцкого и других большевистских вождей. По вечерам они с товарищами по штрафному полку обсуждали прочитанное, растолковывали непонятливым отдельные фразы и мысли…

А в это время в России события шли своим чередом: неудавшееся июльское выступление большевиков, после которого на их вождей начались гонения и вообще партия оказалась на грани закрытия, а Ленину с Зиновьевым пришлось тайно покинуть столицу и скрываться то ли в шалаше на станции Разлив, то ли на чердаке дома большевика Емельянова, то ли вообще перебраться в Финляндию; затем было не менее неудавшееся выступление генерала Лавра Корнилова, возжелавшего взять на себя во имя спасения России роль диктатора, однако его, боевого генерала, перехитрил опытный политик, председатель Временного правительства Александр Керенский, сумевший не допустить мятежные войска в Петроград.

В рядах войск, которые вел в конце августа 1917-го на Петроград генерал Корнилов, находились штабс-ротмистр лейб-гвардии Уланского Его Величества полка Александр Александрович Линицкий и корнет Михаил Александрович Линицкий, сыновья генерал-майора Александра Ивановича Линицкого, и двоюродные братья Леонида.

Затем наступила осень. Холодная с дождями и обильным листопадом. Линицкий уже несколько раз подавал рапорт на имя командира полка с просьбой предоставить ему отпуск. Помогла болезнь – простуда. В октябре месяце он-таки добился своего – получил отпуск и тут же отправился домой, в родную Ахтырку, к семейному очагу.

А потом случился вооруженный переворот, к власти пришли большевики во главе с их вождем – Владимиром Лениным. Разумеется, уже ни о каком возвращении ни в какой штрафной полк не могло быть и речи. Леня Линицкий и его мать, Надежда Петровна, облегченно вздохнули. Можно было подумать о том, что же делать дальше.

Впрочем, думать долго не пришлось: конечно, учиться. Леонид отправился в Харьков, где находился один из самых первых университетов в России, и записался на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета вольным слушателем.

Из огня да в полымя

Едва известие о свержении с престола императора Николая Второго достигло Киева, как тут же, 3 марта 1917 года, две партии – Общество украинских прогрессистов и Украинская социал-демократическая рабочая партия – в киевском клубе «Родина», что на Владимирской, 42, собрали более сотни представителей украинских политических партий, солдат, рабочих, духовенства, кооператоров, студенчества, общественных и культурных организаций. На этом собрании родилась идея создания организации для координации национального движения. Так, в жесткой полемике и острых дискуссиях, родилась Украинская Центральная рада – поначалу просто украинский представительный орган политических, общественных и культурных организаций, со временем, после апрельского Всеукраинского национального конгресса, превратившийся в революционный парламент Украинской народной республики.