Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 69)
– Алексей Гаврилович, – позвал его Линицкий.
Маслов бросил на него косой взгляд, затем оглянулся по сторонам и приложил указательный палец к губам. Кивнул в сторону своей двери. Линицкий все понял и молча проследовал за военкомом. Закрыв дверь, Линицкий остановился у самого порога. Маслов прошел к своему огромному, обитому зеленой фланелью столу. Сел, закурил, жестом пригласил Линицкого сесть к приставному столу, протянул ему портсигар.
– Как дела на фронте?
Маслов лишь рукой махнул:
– Киевский укрепрайон приведен в полную боевую готовность. Минск пал, взята Брестская крепость. Немцы вот-вот возьмут Черновцы…
И тут Маслов опомнился, отогнал от себя клубы дыма, испуганно посмотрел на Линицкого.
– Леонид Леонидович, надеюсь, вы понимаете, что эта информация секретная. Вам я ее сообщил, так сказать, по старой дружбе.
– Об этом вы можете не беспокоиться, товарищ Маслов.
– Что у вас?
– У меня заявление, – Линицкий вытащил из нагрудного кармана рубашки лист бумаги, развернул его и протянул его военкому. – Я – врач. На фронте буду гораздо полезнее.
Маслов прочитал заявление, положил его перед собой.
– Сейчас и в Харькове будет много работы. Раненые с фронта рекой текут.
– Тем не менее я настаиваю на своей просьбе.
Зазвонил телефон. Маслов схватил трубку.
– Маслов слушает!.. Да, товарищ Епишев… Одну секунду, Алексей Алексеевич. – Маслов поднял глаза на Линицкого. – Оставьте заявление, товарищ Линицкий. Вам перезвонят.
Линицкий все понял, встал, затушил папиросу о дно пепельницы, по-военному щелкнул каблуками и покинул кабинет.
– Слушаю, товарищ Епишев!..
Но дождаться звонка из военкомата Линицкому не довелось: буквально на следующий день из Москвы поступил приказ начальнику Харьковского горздрава: «Все госпитали Харьковского военного округа передислоцировать в город Кемерово вместе с медицинским персоналом и всем медицинским оборудованием». Они превращались в эвакогоспитали с изменением нумерации. Госпиталь, в котором работал военврач 2-го ранга Леонид Леонидович Линицкий, стал эвакогоспиталем № 1027, и он вместе с двумя другими харьковскими эвакогоспиталями №№ 36293 и 3328 в течение двадцати четырех часов должен был быть готов к погрузке в эшелоны.
Екатерина Федоровна сразу заявила:
– Я останусь в Харькове. Во-первых, за квартирой нужно же кому-то следить. Во-вторых, если вдруг тебя здесь начнут искать из Москвы, я сумею быстрее сориентировать их на твой новый адрес. А мама поедет с тобой и с детьми. И за ребятами надзор, и тебе будет проще – все же не один.
Леонид Леонидович понимал, что жену не переубедишь. Он и не пытался это сделать. А вот дети и мать – без слез и тяжелых объяснений не обошлось. Особенно плакал, даже рыдал Борис. У Гали характер был более твердый и решительный. Мария Николаевна плакала тихо, украдкой утирая слезы кончиком платка – боялась, что больше может не увидеть дочь. На следующий день эшелон был готов к отправлению. Мария Николаевна вела детей за руку, Линицкий с узелком самых нужных вещей в одной руке и с Екатериной Федоровной с другой стороны немного поотстали, негромко на ходу переговариваясь.
– Как приедете, сразу же напиши мне адрес и как доехали, – дрожащим от набегавших слез голосом напутствовала она мужа.
– Не беспокойся, Катенька. Если не я, так мама тебе сразу обязательно напишет. Ты себя здесь береги.
Поездка была долгой и мучительной, работа медиков не прекращалась и в дороге – приходилось делать операции даже на ходу. На некоторых станциях загружали новых раненых, от них и узнавали фронтовые новости.
На сердце у Леонида Леонидовича было неспокойно. Конечно, спасать людей от болезней и ранений – дело святое, но Линицкий видел свое призвание в другом.
Он слал в Москву начальнику 4-го управления НКВД старшему майору госбезопасности Павлу Судоплатову рапорты за рапортами: «Должен сказать, что не могу считать себя удовлетворенным решением моего вопроса, хотя бы и временным. Считаю, что мне, опытному и испытанному разведчику, профессиональному врачу, знакомому с радиоделом, прошедшему два курса подрывного дела, знающему парашют, мотоцикл, чекистские дисциплины, физически здоровому и закаленному, готовому к любым опасностям и испытаниям можно было бы иметь другое применение, чем в нынешнее суровое время работать военврачом тылового госпиталя, где меня окружают одни женщины и инвалиды».
И однажды его вызвал к себе главврач. Когда Линицкий, уставший после нескольких бессонных ночей и беспрестанных операций, вошел в кабинет, главврач, седовласый, полноватый, с густой седой бородой, в очках с толстыми линзами, протянул ему телефонограмму. Он, сначала ничего не понимая, взял бумагу, прочитал… прочитал еще раз. Поднял глаза на главврача, тот развел руки в стороны, снял очки, подышал на них, стал протирать линзы платочком.
– Простите, Лев Абрамович, но я – в первую очередь разведчик, и только потом врач.
– Не оправдывайтесь, Леонид Леонидович. Я все понимаю.
Домой Линицкий пришел, сияя от счастья. На удивленный немой вопрос тещи Линицкий ответил:
– Меня вызывают в Москву, Мария Николаевна. В Наркомат внутренних дел.
Ничего не понимающая Мария Николаевна посмотрела на него с тревогой. Рядом с ней, испуганные, стояли дети. Линицкий грустно улыбнулся.
– Павел Анатольевич Судоплатов принял решение направить меня в разведшколу.
– Поздравляю! – Мария Николаевна улыбнулась и поцеловала зятя в щеку.
А Екатерина Федоровна, оставшись в Харькове, тоже не сидела сложа руки: пока работала на заводе, освоила токарный станок, при этом не забывала и о своем опыте в разведке и 20 сентября тоже направила на имя наркома внутренних дел заявление: «Имею некоторый опыт подпольной работы в тылу у врагов и подвергалась репрессиям с их стороны в период 1935–1936 годов.
В настоящий момент напряжения всех сил страны для отпора врагу твердо решила отдать все свои силы, а если понадобится и жизнь, для этой великой цели.
Предлагаю себя для любой работы в тылу у врага. Желательно работать вместе с мужем, посвятившим уже себя этой деятельности. Заверяю, что с честью выполню свой долг и пронесу незапятнанными через все испытания честь и достоинство гражданки великой страны социализма.
Прошу не оставить своим попечением двоих детей моих, Галину и Бориса».
Не в лучшую пору попал Леонид Линицкий в Москву. Ему бы погулять по Красной площади, полюбоваться спасенным от уничтожения храмом Василия Блаженного, заглянуть в Торговые ряды, чтобы присмотреть подарки для Катюши, тещи и детишек; полюбоваться мощными кремлевскими стенами и величественными башнями с монументальным мавзолеем Владимира Ильича Ленина, который в другое время он бы незамедлительно посетил; ему бы побродить по набережным Москвы-реки, подышать московским воздухом.
Но не для этого он прибыл в столицу. Он верил, что его ждет новое ответственное партийное задание, ради выполнения которого он готов даже пожертвовать собственной жизнью.
Москва на момент его приезда в середине августа уже была прифронтовым городом с фашистскими авианалетами и артиллерийскими обстрелами. В Москве, наряду с некоторыми другими регионами, еще в первые же дни войны было объявлено военное положение, а нынче и вовсе правительство готовилось к эвакуации в Куйбышев.
Москвичи были напуганы, по Москве бродили разные черные слухи, охотно сдабриваемые провокаторами, а то и пробравшимися в столицу диверсантами. Так, к примеру, беспартиный сотрудник Госмузпроекта Тихомиров, вернувшись после выходного дня из деревни Ликино (ст. Перхушково, Киевской жел. дор.), сообщил секретарю парторганизации о том, что крестьяне указанной деревни (Иванова Екатерина Павловна и другие) рассказывали ему о том, что якобы недалеко от них – в деревне Перхушково – были сброшены с фашистских самолетов сахар, манная крупа и другие продукты с записками примерно такого содержания: «Я знаю, что ваши дети голодают, мне от вас ничего не надо, сдавайтесь! Поможем вам, чем можем». Жители деревни Ликино говорят, что в Перхушкове был устроен базар – продавали эти продукты.
Секретарь парторганизации Мосоптхозторга Коминтерновского района Смирнов сообщил, что проживающий в общежитии Метростроя на Бережковской набережной, д. 12/2 Амелин Иван ведет контрреволюционные разговоры. Так, на днях во время воздушной тревоги Амелин в бомбоубежище заявил:
– Наше правительство выпустило заем на укрепление обороны, а пришла война – обороняться нечем, каждую ночь не приходится спать. Война идет между нашим и немецким правительством, а народ с обеих сторон воюет по принуждению.
Проживающий в одном общежитии с Амелиным Дамницкий утверждает, что у Амелина такое настроение проявляется не впервые. Дома Амелин говорит: «Советская власть душит налогами и рабочему классу все равно, какое будет правительство, советское или гитлеровское. Когда в наше село немцы придут, то крестьяне первым долгом выдадут председателя сельсовета».
А на заводе «Спринклер» заведующая центральным инструментальным складом беспартийная Корниенко собрала в свою комнату женщин и заявила им: «Покупайте кресты и вешайте на себя, на своих детей, у кого есть кресты на шее, фашисты расстреливать не будут». Рабочие цеха № 15 этого же завода, собравшись в обеденный перерыв на читку газеты, обсуждали сообщение Советского информбюро о зверской расправе гитлеровцев в оккупированной зоне. В то время к ним подошел мастер этого же цеха Коньков, ввязался в беседу, говоря, что все то, что напечатано в сообщениях Советского информбюро, – глупость, об этом сообщении не надо говорить, это все вранье, газете верить не надо; в газетах пишет какая-нибудь «шкура» – и добавил: