Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 50)

Она виновато посмотрела на Комаровского.

– И что же делать? – обескураженно спросил тот.

– Придется будить тетку, – пожала она плечами.

Комаровский прижал Пепескул к себе, поцеловал ее в губы и быстро зашагал по улице, а Мария нажала на кнопку звонка.

Виктор Михайлович Байдалаков направился в клуб НСНП, на Балканскую, 2, что в центре Белграда, напротив знаменитой гостиницы «Москва». Шестой этаж этого большого дома занимает НСНП. Большая прихожая, просторный зал на 80—100 мест, позади него комната для заседаний Исполбюро, напротив нее кабинет председателя, машинописное бюро, отдел пропаганды, гостиная, превращенная во временную спальню для «бездомных» и приезжих новопоколенцев, и, наконец, напротив прихожей большая кухня, туалет, ванная и в сторонке похожий на чулан кабинет контрразведки. Стены его уставлены полками, на них громоздятся папки под номерами. В углу несгораемый шкаф, где хранятся несколько пистолетов, в другом углу два стула и небольшой стол.

У лифта стояла Мария Пепескул – веселая, приветливая. Оба практически одновременно поприветствовали друг друга, вошли в лифт и стали подниматься на шестой этаж.

– Как выходные провели, Виктор Михайлович?

– В церковь ходил… – начал было Байдалаков, но Пепескул это было неинтересно, даже недослушав его, она защебетала про свое:

– А я в субботу до упаду танцевала в Офицерском собрании. Так было весело! До глубокой ночи! Подошли мы к дому, я открыла сумочку – а ключей ни от подъезда, ни от квартиры нет! Ха-ха-ха! Разиня! Наверно, потеряла, когда пудрилась в уборной!

– А может, украли? Кошелек на месте?

– Нет, никто не вытащил! Когда я танцевала с Альбиной, я оставляла сумочку на столе. С нами ведь был еще доктор Линицкий, а он не танцует. Пришлось будить бедную тетушку!

После недавнего разговора с Губаревым и Георгиевским эта «потеря» ключей в Офицерском собрании показалась Байдалакову подозрительной, и он решил поделиться своими сомнениями и, кстати, ближе познакомиться с Околовичем.

Георгий Сергеевич выслушал Байдалакова внимательно, чуть прищурившись, оценивающе измерил его своими зеленовато-карими глазами и, неторопливо проведя рукой по волосам, заметил:

– Мария Дмитриевна умная, интересная, волевая женщина, но она сейчас влюблена – значит, многого не замечает…

– Любовь зла, полюбишь и козла! – не удержался Байдалаков.

– Мне сдается, что вы ухватились за ниточку. Теперь надо ее не выпустить из рук, и, надеюсь, она приведет до чего-то весьма любопытного. Поможете мне, а?

– По мере сил! Вы ведь знаете, Георгий Сергеевич, что я работаю. Прихожу рано утром, перерыв на обед, и до вечера! После восьми вечера я к вашим услугам! Конечно, интересно, чем дело кончится, как распутать ниточку! Кстати, о ключах: Марии Дмитриевне придется заказывать новые или менять замок. Это учитывает, конечно, и ротмистр, и я полагаю, что он должен торопиться, – ответил Байдалаков.

Они оба зашли к Георгиевскому и все ему рассказали. Байдалаков и Георгиевский всполошились: ведь под подозрением был доктор Линицкий, один из взятых под наблюдение офицеров! Тень падала и на самого Комаровского. Исполбюро НСНП сообщило о случае пропажи писем и ключа белградской полиции, указав подозреваемых ими лиц.

Через неделю Околович узнал, что Пепескул и ее тетушка приглашены Комаровским на премьеру в русский театр, известил о том полицию, высказав предположение о возможной выемке секретных документов большевистскими агентами, и передал изготовленные заранее ключи.

Пепескул решили в операцию не включать, поскольку наблюдательный Комаровский может по ее поведению догадаться. К тому же они все-таки не были уверены до конца, что ключи взяты именно им.

– Я постараюсь узнать о планах Пепескул в ближайшие дни. Если вопрос идет о выемке, то нужно, чтобы отсутствовала и ее тетушка, – заметил Георгиевский.

В субботу Околович доложил Губареву, что ротмистр Комаровский пригласил в театр Марию Пепескул и ее тетушку. У начальника русского отдела полиции, видимо, были основания не доверять Комаровскому.

После ухода Пепескул у ее квартиры полиция устроила засаду. Около 10 часов три человека отперли дверь и вошли внутрь. А спустя несколько минут четверо здоровенных жандармов ворвались, сбили дубинками преступников с ног, надели наручники и повезли в знаменитую белградскую тюрьму Главнячу.

Иван Шкляров решил проявить инициативу. Он уже год с лишним работает с Линицким, многому у него научился, но до сих пор ни разу не действовал самостоятельно. Он все же не мальчик, кадровый военный, офицер в чине капитана Русской армии. В задуманную операцию он решил не посвящать Линицкого. Попросил Уроша, того самого высокого молодого серба, что помогал в ресторане с Вергуном, найти хорошего взломщика сейфов среди местных уголовников. Урош, разумеется, подсобил, нашел специалиста, но откуда же было ему знать, что этот «медвежатник» – работает на тайную полицию. И за день до посещения квартиры Пепескул Николай Губарев уже знал об этом визите. А пытать в Главняче умели – там люди либо сознаются во всем, либо остаются калеками.

Шкляров не выдержал пыток, но помимо фамилии Линицкого назвал и Комаровского. Тут же в квартире Комаровского был произведен обыск, который, впрочем, ничего не дал. Тем не менее начальник полиции, занявшийся этим делом лично, не мешкая, направил своих агентов в Русский дом за Комаровским. А те, не зная сути дела, арестовали его и со свойственной им грубостью его даму, которой оказалась Мария Пепескул.

Впрочем, быстро сообразив, что дама всего лишь оказалась не в нужном месте не в нужный час, начальник полиции, обругав агентов и извинившись перед Пепескул, велел отвезти Марию домой. Проведя бессонную ночь, обиженная недоверием руководства Союза, грубостью полиции, расстроенная вероломством жениха и не веря еще до конца всему происшедшему, она кинулась на другое же утро к Байдалакову. Но тот, зная ее бешеный нрав, предпочел не оказаться дома. Тогда она поехала к Георгиевскому в Земун, который в те годы был еще пригородом сербской столицы, на противоположной стороне Дуная. Профессор жил в собственном доме, на слабо освещенной улице Деспота Джурджа. Георгиевский постарался убедить ее в правильности действий исполнительного бюро, в том, что Комаровский и Линицкий – это агенты Москвы, и уговаривал выступить против них главным обвинителем и свидетелем.

– Комаровский и Линицкий, конечно, поступили со мной подло, но никакие они не агенты, а просто выполняли поручение РОВСа, – ответила она и тут же добавила: – Вы прекрасно знаете, что Союз относится к РОВСу с циничной бесцеремонностью, обзывая даже в печати его руководителей выжившими из ума генералами, но в то же время мы с готовностью пользуемся его каналами для переправки в Советский Союз подпольной литературы и не брезгуем его деньгами.

Пепескул была в бешенстве. Она была весьма остра на язык и отлично разбиралась в кухне НСНП, поскольку занимала должность казначея при исполбюро и была посредницей между Союзом и РОВСом. Обиженная тем, что ее не ввели в курс готовящейся операции, она заявила, что Комаровский ни в чем не виноват, и принялась чисто по-женски обвинять Георгиевского во всех смертных грехах: в масонстве, в разбазаривании средств, в нежелании сотрудничать с РОВСом и так далее…

Дело дошло до размолвки.

День был воскресный, у русской церкви устраивалось нечто вроде гулянья, тут только и было разговору, что о вчерашнем происшествии. Тон задал генерал Барбович, ругали на чем свет стоит «нацмальчиков». Сам генерал из церкви отправился к начальнику полиции, чтобы защитить своего адъютанта и его товарищей, которые стали жертвой интриганов НСНП, этих гнусных провокаторов и врагов РОВСа.

Но уверения генерала не поколебали начальника полиции. При ночном обыске, произведенном в квартирах арестованных, были найдены письма Байдалакова и некоторые материалы, касавшиеся Внутренней линии, которые весьма заинтересовали не только белградскую полицию, но и разведку генштаба. Бюрократическая машина была пущена.

Скандал разрастался. Вожаки НСНП утверждали, что арестованные являются если не прямыми, то косвенными агентами НКВД, генерал Барбович клялся, что они ярые враги большевиков. Пепескул, разумеется, защищала своего жениха. Мнение широкой публики разделилось, но подавляющее большинство всячески осуждало затеявших этот ненужный скандал «нацмальчиков» и их вожаков-авантюристов.

Позиция, занятая Пепескул, принудила исполбюро вывести ее из своего состава. Надеясь на поддержку членов НСНП, среди которых она пользовалась известным авторитетом, она подала заявление о своем уходе. И одновременно послала в отделы и отделения Союза письма с целью реабилитировать себя и подорвать авторитет исполбюро. Пепескул описывала происшедшее в выгодном для себя свете. Будучи причастной к закрытой работе, она считала, что союз, чтобы остаться чистым и независимым, должен использовать для переброски людей и литературы в СССР только каналы РОВСа и ни в коем случае не связываться с иностранными разведками.

Русские эмигранты основательно обживались не только в Сербии, но и в столичном Белграде. Было уже открыто несколько гимназий, построена церковь, возведено несколько чисто русских зданий. В 1928 году открыли даже Русский научный институт, содержавшийся на деньги югославского правительства, в котором, в частности, какое-то время работали Дмитрий Мережковский, Константин Бальмонт и Игорь Северянин, известный специалист по аэродинамике Д.П. Рябушинский, выдающийся биолог, член Пастеровского института в Париже С.И. Метальников и многие другие выдающиеся ученые и деятели русской культуры. Не хватало только места, где можно было бы собраться вместе, поностальгировать о родине, послушать концерты, посмотреть спектакли. Потому в начале 1930-х годов было принято решение построить на пожертвования русских беженцев Русский дом. Югославский король Александр Первый Карагеоргиевич, воспитывавшийся в Пажеском корпусе в Петрограде и признательный России за ее братскую помощь в роковом 1914 году, близко воспринял эту идею, выделил для строительства землю чуть ли не в самом центре Белграда – на улице Кралицы Натальи, идущей параллельно красивейшим Теразиям, даже помог финансово. Идею Русского дома поддержал и патриарх Сербский Варнава. А проект дома разработал один из лучших русских архитекторов, обосновавшихся в Югославии, – Василий Фёдорович Баумгартен, генерал Белой армии и Югославской королевской армии, работавший главным архитектором в Военно-морском министерстве.