Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 30)
Утром 14 ноября 1924 года Борис Николаевич Эрдели на машине вернулся из Белграда, где в типографии А.С. Суворина, перебазировавшейся после революции из Петрограда в Белград, был отпечатан второй (первый вышел ровно год назад) и последний выпуск гимназического журнала «Черные пелеринки». Журнал по задумке Наталии Корнелиевны приурочивался ко дню рождения императрицы Марии Федоровны, правительницы и попечительницы Смольного института благородных девиц. Хотя изначально Наталия Корнелиевна планировала выпускать журнал, по крайней мере, один раз в два месяца. Все, однако же, уперлось в деньги, вернее, в их отсутствие.
Воспитанницы помогали переносить экземпляры еще пахнущего типографской краской издания в кабинет Эрдели. Некоторые – с трепетным волнением, иные с любопытством. К первым относилась и Катя Дракина – ведь в этом номере должен быть напечатан ее рассказ.
Взяв экземпляр журнала, прижав его к груди, высоко вздымавшейся от волнения, Катя прибежала в общежитие, вбежала в свою комнату, села на край кровати и стала листать. К ней тут же присоединилась Ася Бунина, соседка по комнате.
– Борис Николаевич обещал, что в этом номере будет напечатан мой рассказ, – радостно улыбаясь, сообщила она подруге.
– Да у тебя руки дрожат, – засмеялась Ася, заметив, что Катя с трудом перелистывает страницы.
– Это от волнения, – смутилась Катя.
– Дай-ка мне, я думаю, у меня это лучше получится.
Бунина взяла журнал, стала листать и вдруг остановилась на одной странице. Катя, бегло окинув страницу, увидела там стихи.
– У меня же рассказ, а не стихи, Ася.
– Погоди, Дракина! Послушай.
Ася, слегка откинувшись на кровати, перекинув косу за спину, стала читать с выражением и чувством:
– Как страшно! – вдруг сказала Катя.
– Что страшно? – не поняла Бунина. – По-моему, это чудесно! Это написала Лида Павленко.
– Нет, я не о том! Стихотворение и в самом деле чудесное. Я о том, что, возможно, мы и в самом деле больше никогда не увидим России, не вернемся на родину. И вот это страшно. Ты знаешь, спасибо, что ты его прочитала. Я только теперь все поняла.
Они немного помолчали, затем Ася продолжила листать журнал, уже даже забыв, с какой целью. Но ей об этом напомнила сама Катя.
– А про мой рассказ ты не забыла?
– Ой! Да! Сейчас… А вот и он. Посмотри, он?
Катя пробежала первые строчки глазами, перелистнула страницу, увидела подпись: «Летописательница» – и кивнула подруге.
– Читай!
Бунина снова стала читать вслух:
– «…Больно и радостно! Больно потому, что все с этим днем связанное – далеко. Радостно потому, что это наше русское, хотя и в прошлом, но нам дорогом прошлом, отблесками которого и сейчас озаряется наша девичья жизнь.
Мы – эмигранты, русские беженцы. Братская страна приютила нас в дни наши бездомные и дала возможность работать, учиться не только на свою радость, но и на благо ей – стране этой, доброй и щедрой. Этот день здесь, в Сербии, ни с историей, ни с традициями, ни с чем не связан и, естественно, его не празднуют. Все же день этот, 14-е ноября, не похож на другие! Для нас, русских девушек, он был особенный и не мог не остаться особенным.
Настроение наше еще с кануна, с вечера, было какое-то иное, ощущалось ожидание чего-то торжественного, необычного. С вечера мы убрали большой портрет Императрицы зеленью и национальными лентами. С утра мы одели самые парадные формы: сменили наш обычный теперь траур по Родине и надели все белое. После общей утренней молитвы всем составом мы поздравили Начальницу. Начальница поздравила нас, сказала нам о значении этого дня в России и о том, как праздновали его в прежней России воспитанницы. После кофе – молебен в походной нашей церкви в присутствии всех старших. Прочувствованная речь Владыки Гавриила, нашего законоучителя и духовного пастыря.
Утренние уроки. Обед со сладким. Классы в первый раз увидели нас в белом. Классные комнаты казались светлей и шире. Уроки прошли в какой-то особенной атмосфере, в совершенно особом настроении. Среди всего, что мы пережили, переживаем и еще будем переживать, есть ясное прошлое лучших традиций, объединявших русскую женщину-институтку в ее стремлении к свету образования и воспитания со светлым образом Императрицы Марии, лучезарно сияющим и в нынешние наши дни…»
В журнале помещены были еще стихи, рассказы, рисунки и шарады воспитанниц, а также воспоминания старых смолянок о посещении императрицей Марией Федоровной Смольного института.
А вечером был по этому случаю концерт и бал. Сначала были показательные гимнастические упражнения воспитанниц, затем выступление сводного духового оркестра, оркестра балалаечников, танцевальных коллективов, сольное пение. Но настоящей примой концерта была преподавательница музыки Нина Сергеевна Зволянская, в свое время окончившая Петербургскую консерваторию при Глазунове по классу вокала и дополнительно получавшая уроки у знаменитой певицы Медеи Ивановны Фигнер.
Но воспитанницы ждали последнего номера программы – бал. Это была единственная возможность получить глоток свободы, когда можно смело общаться с молодыми людьми, представителями высшего света Российской империи еще в такие недалекие времена десятилетней давности, не боясь, что их одернут наставники, не боясь наказания. Молодые люди съехались в Кикинду из разных мест: из Белграда, из Загреба, из Любляны, из Белой Церкви и других городов, куда закинула их эмигрантская юдоль.
Старшие девушки стояли кучкой у одной стены: Катя Дракина, Ксения Бунина, Лидия Павленко, Инна Калинина, Ариадна Саликова… Они с нетерпением ждали появления молодых людей в танцевальном зале. Но вот и они.
– Девочки, идут! – вскрикнула одна из воспитанниц.
– Ася, смотри, вон Володька Толстой, – слегка тронула Бунину за локоть Ариадна.
– Ты уверена?
– Ну да! Мы с ним уже встречались прежде.
– Познакомишь?
– Попробую.
– Ой, девочки, а это кто?
Катя Дракина кивнула в сторону высокого, стройного, с небольшими, слегка пробивавшимися на верхней губе усиками, одетого в офицерский мундир Русской армии молодого человека. Подруги пожали плечами. Кто же его знает.
Впрочем, увидев прибывших кадет из Загреба, молодые люди из Белграда и самой Кикинды первым делом ринулись к ним. Уже по всей Югославии пролетел слух о том, что в Крымском кадетском училище в Загребе среди воспитанников существует некий клуб самоубийц. Поэтому и хотелось всем либо убедиться в этом из первых уст, либо услышать из тех же уст опровержение. Заводилой был как раз внук графа Льва Николаевича, сын Ильи Львовича, двадцатитрехлетний Владимир Толстой. В Кикинду он приехал из Вршаца, где тогда нашли приют некоторые прямые потомки писателя графа Л.Н. Толстого.
В апреле прошлого года, когда солнце обогрело землю и пробудившаяся природа приобрела особо чарующую прелесть, более остро почувствовалась тоска по Родине. Чужбина, несмотря на всю ее внешнюю щедрость, была бедна надеждами и вместо естественного прилива жизнерадостности на многих навеяла щемящую, подсознательную грусть. Заметно захандрили кадеты, но если другие как-то справлялись с этим чувством, кадет Женя Беляков, добрый и скромный малый, георгиевский кавалер, кончил тем, что бросился под поезд. Этот трагический случай, конечно, всколыхнул умы, о нем было много толков – просто как о печальном факте. Но когда две недели спустя застрелился кадет шестого класса Ильяшевич, это уже взволновало всех, и начальство почему-то решило, что в первой роте организован клуб самоубийц, члены которого будут стреляться по жребию, через определенные промежутки времени.
Поднялся страшный переполох. Заседали педагоги, собираясь кучками, о чем-то таинственно шушукались воспитатели. За многими кадетами, которые казались начальству подозрительными, началась довольно неуклюжая слежка – офицеры пытливо вглядывались в физиономии воспитанников и подслушивали разговоры. Старшие кадеты, не зная, в какой мере правдивы все эти слухи, тоже расспрашивали друг друга, судачили и наблюдали, стараясь обнаружить какие-нибудь реальные признаки существования «клуба». Но все говорило за то, что он является плодом чьей-то досужей фантазии или чрезмерной «проницательности» начальства. В частности, было совершенно очевидно, что между двумя самоубийцами не существовало никакой связи: Беляков был кадетом Полтавского корпуса, а Ильяшевич – Владикавказского, вместе они никогда не служили, учились в разных классах, спали в противоположных концах барака и едва ли когда-нибудь перемолвились хоть словом. Всех по очереди вызывали на допрос к начальнику училища генерал-лейтенанту Римскому-Корсакову, которого воспитанники с любовью называли Дедом.