Виктор Юнак – Разведчик Линицкий (страница 22)
Но постепенно галлиполийцы обустраивали свои жилища. В земле на четырех человек вырывались углубления, и чтобы стенки не обрушивались, их оплетали лозой. Пол такой ямы выстилали сухими листьями и травой, место для отдыха и сна представляло собой сооружение, сложенное из камней и заполненное внутри сначала землей, а сверху ветками и листьями. В шутку эти ямы называли «купе».
По центру палатки во всю ее длину прорывалась траншея, дно которой посыпалось мелкими камешками и утрамбовывалось. Передвижение по ним в дождливое время спасало от грязи, а летом – от пыли. Для отопления палаток делали примитивные очаги, топливом служил кустарник, росший вдоль реки и на склонах гор. Освещение почти отсутствовало, поскольку французы не давали керосина. Чтобы хоть немного осветить палатки, делали примитивные «каганцы» из консервных банок, наливая в них кокосовое масло, удержанное из продовольственного пайка.
Семейным палатки ставились отдельно. Каждую из них внутри делили брезентом на ячейки для каждой семьи. Но долго в таких условиях семьи находиться не могли и старались переселяться в сделанные собственными силами землянки. Это были просто ямы, укрытые сверху хворостом и грунтом, с единственным отверстием для входа и света. Потом появились и более благоустроенные землянки с крышами из черепицы, с застекленными окнами и настоящими дверями. Это требовало больших расходов, а подавляющее большинство солдат и офицеров терпели нужду. Как вспоминали потом жители «хуторов Барбовича» – так в шутку называли в обиходе расположение кавалерийской дивизии, которой командовал генерал Барбович, – был один полковник, который вплоть до отъезда в Сербию прожил с семьей в яме, затянутой сверху лишь лоскутом брезента.
После того как закончили оборудование палаток, подготовили места для общих построений, разбили дорожки, посыпав их мелкими камешками и обсадив кустарниками и деревцами.
Поняв, что в полевом лагере придется находиться долгое время, его обитатели постепенно совершенствовали свое жилье. Появились кровати, но их сперва получали неохотно, считалось, что циновки из лозы и подстилка из листьев лучше сохраняют тепло. В матрасы стали набивать высушенные морские водоросли. Некоторые сплели себе койки из лозы, а вместо ножек приспособили большие корни деревьев или крупные камни. Те, кому повезло, добыли ящики и приспособили их как столики.
Но главным неудобством в полевых условиях была всюду проникающая сырость. Во время дождей палатки протекали, влага была везде, сверху капало с крыши, а внизу вода сочилась из стенок «купе» и пола. Примитивные печи сильно дымили, и пользовались ими редко.
Тем не менее вскоре очередь дошла и до сооружения офицерских собраний. Как правило, это была большая палатка, а к ней пристраивали помещения поменьше – для буфета, читальни или сцены, как, например, в Дроздовском полку. В таком буфете можно было купить кружку чая или съесть котлету, сделанную из консервов. Однако вскоре месячную выплату двух лир, которые выдавались в виде денежного содержания, стали задерживать, и услугами таких буфетов пользоваться перестали.
Прошло немногим более месяца после высадки, и полевой лагерь в основном был оборудован. На передних линейках даже появились сделанные из разноцветных камешков изображения русского герба, национальных и полковых эмблем. Для часовых, охранявших знамена, сделали навесы из тростника и соломы. В офицерских собраниях заработали различные кружки по интересам, стали появляться газеты.
Жизнь в городе, хотя и отличалась от лагерного быта, тоже налаживалась трудно. Здесь для жилья использовалось все, что могло служить пристанищем. Занимали даже развалины домов, где уцелели хотя бы две стены. На частные квартиры устроились очень немногие, платить по пять или десять лир за комнату мог далеко не каждый. К тому же турки, хотя и встретили русских довольно приветливо, из-за патриархального уклада своей жизни очень неохотно пускали на постой холостых мужчин. Цены на жилье с прибытием каждого очередного транспорта резко ползли вверх, достигая пятнадцати и более лир в месяц за какой-нибудь чулан, лишенный мебели и всяких удобств.
Позже для семей решено было создавать общежития. Их обитателей в разное время насчитывалось свыше 600 человек, в том числе 325 женщин и 80 детей. Одно из таких общежитий оборудовали в большом, некогда роскошном доме, о чем говорили остатки мраморной террасы в саду, красивые высокие потолки, большие проемы окон, следы бывших туалетов. Новые жильцы заложили кирпичом все щели и законопатили их водорослями, вместо дверей повесили одеяла. При отсутствии печей каждая семья устроила в своей комнате примитивный мангал, служивший и печью для отопления, и очагом. Дым в таких общежитиях не давал дышать, поэтому, как только позволяла погода, еду готовили во дворах на костре. В одну комнату селили по 2–4 семьи, то есть по 6—10 человек, поэтому ее еще делили простынями и одеялами на кабинки для каждой семьи. Как правило, спали не раздеваясь вповалку на полу. При этом жизнь в общежитиях отягощалась еще одним, самым тяжелым в моральном отношении – вынужденным сожительством бок о бок с совершенно чужими и часто чуждыми по воззрениям и привычкам людей. Поэтому обитатели общежитий покидали их при первой же возможности. Поиски своего угла приводили к тому, что семьи продавали свой последний скарб, чтобы уплатить за комнату или построить собственное жилье. Обычно это были две-три стены какого-нибудь уцелевшего частного дома. Сложнее всего было делать крышу, так как отсутствовали балки для перекрытий. Их часто заменяла сетка, сплетенная из колючей проволоки. Сверху на нее наваливали кустарник, валежник, тростник, морскую траву, а потом все это засыпали землей. Однако крыши часто протекали от дождя, а иногда обрушивались.
Несмотря на это, такие жилища получили большое распространение – и скоро из них образовались целые улицы. Почему-то их стали называть дачами, а на некоторых появились даже дощечки с названиями: «Тоска по Родине», «Одинокая», «Надежда». Были и другие варианты жилищ, еще более экзотические. Например, группа семейных офицеров-авиаторов поселилась в прибрежных пещерах, какой-то офицер с женой долгое время жил в выброшенной на берег полусгнившей фелюге. На старом турецком кладбище заселили каменный резервуар испорченного водоема. Над ним долгое время развевался российский флаг и виднелась надпись, наполненная истинно русским юмором – «Дача Мечта».
Но жизнь продолжалась даже в таких условиях. За первые полгода пребывания русских в Галлиполи было зарегистрировано 49 новых браков.
Не чужда была галлиполийцам и культурная, и даже спортивная жизнь. Издавались машинописные журналы с массой стихов и рисунков, которые печатались в канцелярии штаба корпуса по ночам, когда были свободны пишущие машинки. Даже в футбол играли и соревновались в чисто русском гиревом спорте. А сколько радости было, когда то ли в офицерском собрании, то ли на большой свободной площади прямо в полевом лагере устраивались концерты художественной самодеятельности. Когда же приезжала знаменитая певица Надежда Плевицкая, жена командира Корниловского полка генерала Скоблина, день вообще становился праздником.
Вот и в этот ясный февральский день, когда солнце уже не просто светило, а прогревало землю почти по-летнему (климат здесь тому благоприятствовал), знаменитая русская певица Надежда Плевицкая, жена белого генерала Скоблина приехала в лагерь не только в сопровождении мужа, но и многих штабных офицеров из города. Она поднялась на специально для подобных мероприятий построенные подмостки. Пока она поднималась, не утихал шквал аплодисментов и криков: «Виват, Плевицкая!», «Браво!». Она долго стояла, улыбаясь, ждала, пока публика успокоится. Стоявший чуть позади нее сопровождавший ее гармонист потихоньку перебирал аккорды, настраивая свой инструмент.
– Здравствуйте, доблестные русские гвардейцы! – наконец приветствовала она всех сидящих на скамьях, стоящих, даже устроившихся на камнях, редких деревцах, причем не только офицеров, но и гражданских, и женщин, и детей.
Поляна вновь взорвалась аплодисментами. Потом она пела своим чудесным меццо-сопрано. Начала с «Калинки», разогревая публику.
– «Лучинушку» давай! – крикнул кто-то.
– Ну что же, «Лучинушку» так «Лучинушку», – согласилась Плевицкая.
Не многие знали, что эту песню композитора Варламова на слова Семена Стропилова с ней лично разучивал Федор Шаляпин, который и сам имел ее в своем репертуаре. Гармонист заиграл вступление, и в нужный момент певица запела:
Эта удивительная певица, тогда только начинавшая немного увядать, высокая стройная женщина, стала кумиром русской галлиполийской военной молодежи. Ее и буквально, и в переносном смысле носили на руках.