Виктор Винничек – Как я помню этот мир (страница 4)

Простые, хорошие ребята, они всё-таки защитили меня не дали в обиду. Сыновья директора магазина и председателя поселкового совета мальчики шести лет, промолчали, как их имена я не помню. До этого я никогда не видел начальника станции за рулём, тем более не знал, что у Сидляровых есть машина. Где она стоит? У нас мотоцикл стоит в дощатом сарае, что над погребом. Отец вырыл погреб сам, потом над ним соорудил сарайчик из жердей и старых досок от списанных ящиков, в которых приходило оборудование. Жерди срубил в лесу из сухих деревьев, благо тот был вокруг посёлка. Вскоре страсти затихли, мы начали играть в лапту. Незаметно наступил обед. Марыля позвала Зенока и он ушёл домой. Ребята тоже вскоре ушли. Мне стало скучно, и я тоже ушёл, но в дежурку к дяде Павлу, дежурному по станции. Я давно у него не был. Дядя Павел обрадовался моему приходу, дал мне два флажка красный и желтый, и я помогал ему встречать и провожать поезда. Когда был перерыв в движении поездов, мы с Павлом обедали. Сначала съели его обед, потом я принёс свой, жареную рыбу, мы и её съели под мои рассказы о рыбалке. Ближе к пяти я ушёл домой, сел на раскладушку и стал играть в игрушки. Отец пришёл к шести и сообщил, что маму и сестрёнку выписали из больницы, они приедут завтра.

Он посадил меня на стул, взял в руки машинку, и остриг на лысо мои отросшие волосы, чтобы у сестрёнки не было соблазна за них таскать. Я проснулся от того, что кто-то сильно тащил меня за уши. В отсутствии мамы, я спал на её кровати. Позже мама рассказывала. Увидев меня, сестрёнка сначала, не признала мою лысую голову, всё же она три недели не была дома и долго смотрела на меня спящего. Потом неожиданно для родителей завизжала, и что-то лепеча на своём понятном только ей языке, ухватила за уши. Моя голова сама пошла за её руками. Она слюнявила своим ротиком мои губы, но не пыталась попробовать их на зуб. Мама презрительно посмотрела на отца и сказала:

– Сейчас, что? Уши будешь обрезать?!

Ей видать не понравилась моя лысая голова и торчащие в разные стороны уши. Сестрёнка тут наверно поняла мамины слова и отпустила уши. Моя не укушенная голова сама опустилась на подушку. Она принялась гладить голову и продолжала слюнявить мои губы.

– Ты смотри, это она его целует, что ли? Соскучилась! – Сказала мама.

– И мы по вас очень соскучились! – Сказал отец.

Они с мамой обнялись. Воспользовавшись моментом, я удрал от сестрёнки. На ходу вытер рукавом слюни, я обнял их обоих. Сестрёнка заплакала, сползла с кровати и обняла руками мои ноги. Так мы стояли, молча, некоторое время.

Жизнь пошла своим чередом. Папа ходил на работу. Мама была с нами дома. Молоко к маме больше не вернулось. Может, поэтому, у сестрёнки всё больше проявлялся интерес ко мне. Она следовала за мной по пятам, играла со мной на раскладушке, слушала радиолу, звала за стол обедать и кушала со мной свою кашу. Иногда копировала меня, станет по струнке и, что- то лопочет на своём только ей понятом языке. Мама её за это хвалила: “Это она, как братик, маме стихотворение рассказывает.”

Правда я всё же убегал иногда на улицу, когда она спит с разрешения мамы. Проснувшись, не увидев меня дома, она первым делом лезла на окно и искала меня среди ребят. Найдя, начинала плакать, и мама вынуждена была звать меня домой. Однажды тётя Галя зашла к нам и пригласила меня к себе в гости. Я посмотрел на маму, та разрешила. Я уже дошёл до двери, как раздался плач, сестрёнка догнала меня и схватила за ногу. Я посмотрел на тётю Галю, та одобрительно кивнула головой: “Бери и её, это теперь будет твой хвост по жизни.”

Так она предсказала мою дальнейшую жизнь. Тётя Галя по обычаю посадила меня за стол, налила чай, поставила вазу с пряниками и подушечками. Я сунул пряник сестрёнке в руку, она начала его мусолить. Мы с тётей Галей разговаривали обо всём на свете, пили чай, смотрели в окно. Кот спрыгнул с кровати и начал тереться о мои ноги. После принесённой рыбы он уже начал и на меня обращать внимание. Я взял его посадил на колени и погладил по голове. Кот замурлыкал. Увидев это, Алла осмелела и погладила кота по спине, потом предложила ему свой начатый пряник. Кот отвернул голову.

– Кот ест только мышей, рыбу, мясо, пьёт молоко.” – произнёс я и посадил кота ей на колени.

Сестрёнка начала гладить его, тот вскоре замурлыкал. Она гладила кота до нашего ухода, ей наверно понравилась его мягкая шёрстка. В дальнейшем они подружились. Направляясь в гости, к тете Гале, она брала кружку и просила налить молока, и кот ждал её.

Накануне выходного появилась удочка у двери коридора, перед входом в квартиру Сидляровых. Зенока мы уже не видели два дня. Сейчас, возвращаясь от ребят из сквера, я не мог пройти мимо. Я остановился на лестничной площадке и стал рассматривать удочку. Коридор начинался у лестничной площадки, а до двери было чуть больше метра. Там стояла новая, настоящая трёх коленная удочка. Колена были сделаны из бамбука, соединялись они медными трубками. Мне бы и двух колен хватило, а взрослому нужно три. А поплавок настоящий крашеный сделанный из пластмассы. Верхняя половина окрашена в белый цвет, нижняя зелёная, палочка, прижимающая леску красная, наверное, то же из пластмассы, крючки как у нас кованные. Мысли мои прервала мама, которая окликнула меня с коридора, открыв нашу дверь: “Иди скорей, где ты там потерялся? Сестра требует тебя.”

И сгорая от зависти, я ушёл домой. Мне больше всего понравился поплавок, так что этой ночью во сне я с ним ловил рыбу. Сестрёнка уже проснулась. Я сел на кровать к ней. Протянув свои ручонки, она крепко обняла меня за шею. Мы пообедали, начали играть. Сначала я изображал разных животных: то собаку, то кота, то козу, то корову, то синью, то зайца, то волка. Она, то смеялась, то хохотала, то пугалась, затем начинала сама их изображать. Лучше всех у неё получался волк, она сначала грозно рычала. Когда я сделал вид, что боюсь, она завизжала, выбросила вперёд ручонки и свалив меня на кровать по-настоящему начинала кусать меня. Мама смеялась до слёз: “Научил, на свою голову, теперь терпи.”

И я бедный терпел. Терпел всё: разбросанные игрушки, постоянное внимание к её персоне, частое переодевание трусов, невозможность уйти к ребятам. Вся комната была завешена её сохнувшей одеждой. Казалось, что она только пила да писала.

Жизнь в выходные.

В выходной, моя жизнь отличалась некоторым разнообразием. С утра мы с отцом шли в магазин за хлебом. Он ставил меня в очередь, а сам через дорогу шёл к закусочной пить пиво. У закусочной был пивной ларёк. Туда под выходной привозили с Лидского пивзавода несколько больших деревянных бочек пива, пустые бочки при этом забирали. Пиво разбирали быстро, так что к понедельнику его уже не было, а если накануне в автобазе была зарплата, то его хватало, лишь до обеда. Выпив две кружки пива, отец ещё успевал в очередь за хлебом. Его привозили два раза в неделю. Купив хлеб, мы шли домой, не спеша, мимо закусочной. В выходной здесь было многолюдно. Такой обычай появился у нас после того, как я однажды у закусочной, на тротуаре нашёл одной бумажкой пятьдесят рублей. По тем временам это были большие деньги. Такая удача нам больше не улыбнулась. Мы находили и по три, и по пять, отец однажды даже десять рублей увидел, свернутыми в трубочку, хотя я шёл впереди, и не заметил такое сокровище, лежащее в траве. Отец, обычно, поднимая бумажку, говорил: “Небольшие, но всё, же деньги, слава Богу за это!”

Домой мы шли не спеша, по короткой грунтовой дороге мимо небольшого озера. По ней жители посёлка ходили очень редко. Озеро находилось в замкнутом пространстве. С основной дороги его закрывали контора и склады заготконторы, две другие стороны поросли густым кустарником американского клёна, дальше шла вымощенная булыжником дорога к вокзалу и небольшая привокзальная площадь, окаймлённая по периметру высокими тополями. По ней все и ходили. Мы утром тоже шли по основной дороге за хлебом. С четвертой стороны озера было болото, поросшее густым кустарником лозы. Дорога, мимо озера, по которой мы шли обратно, была насыпная, её протяженность метров триста, за то она была короче. Тянулась она вдоль непроходимого болота. Она отделяла болото от озера. Озеро и того меньше. Метров сто на сто пятьдесят. Озеро наверно было родникового происхождения, говорили, что вода в нем холодная, и оно замерзало не каждую зиму. Это замкнутое пространство местные называли Гусиное Королевство. Отец рассказывал, что в Бастунах гуси были почти в каждом дворе. По весне, посаженая на яйца гусыня, выводила более десятка гусят. Отдельные хозяйки, умудрялись даже курице наседке подкладывать гусиные яйца, и их выводила думая, что это цыплята. Сначала их содержали на подворье, кормили до тех пор, пока у них проснётся гусиный инстинкт, и гусята начнут щипать травку. Потом изымали курицу и пускали их в семейство к гусыне. Объединённая семья через несколько дней считала гусят своими и заботилась о них. Обычно на племя с осени оставляли самого сильного гусака и гусыню. Сейчас гусак был грозный папа и оберегал своё семейство. Через некоторое время гусята меняли пух на перья. Тут хозяйка мазала их шеи краской и выгоняла на озеро. Здесь гусям было раздолье: весь луг усыпан молодой травкой, прыгали лягушки и кузнечики, летали насекомые в озере много маленьких рыбок, тритонов, головастиков. Ешь да расти. Они и росли, как на дрожжах. Сначала хозяйка в конце дня перед закатом солнца ещё приходила к озеру и звала их, чтобы покормить. Гусак строем приводил семью домой, уставшая за день от забот гусыня замыкала строй. Потом гуси забывали свою хозяйку, и не уходили с озера. Становились дикими, и различить их можно было только, по краске на шее. Без всяких затрат, к осени они вырастали, становились самостоятельными и превращались в красивых грозных диких птиц. Молодые гусаки начинали меряться силами с гусаками соседями и их папами. Их мамы потеряли всякий интерес к своим детям, и плавали по озеру, восстанавливая свои силы. Гусей было, очень много. Всё озеро, и весь берег был усыпан их особами. Они были разных пород, но окрас у них был почти одинаков. Белая, покрытая маленькими пёрышками, смешанными с пухом, широкая грудь, серые мощные крылья с большими перьями; высокая, высланная белым пухом сильная шея. Гордая не знающая страха голова, посаженная на эту шею. Маленькие, всегда злые глаза и большой острый, отдающий желтизной клюв, которым они непрерывно щипали маленькие зелёные листочки молодой гусиной травы. Иногда они вставали на свои сильные красные с перепонками лапы, поднимали голову к небу, вытягивались во весь рост, и начинали часто, часто махать своими огромными в размахе крыльями. Голова гусаков поднималась чуть ниже головы отца, он у меня был небольшого роста. Вот и сейчас, пока мы шли по дороге, нас раз за разом атаковали гусаки. Они шипели, вытягивали свои длинные шеи, пугали нас. Отдельные наглецы даже успевали ущипнуть отца за штанину. Я шёл с противоположной от отца стороны, держал его за руку, иногда мне становилось страшно, и я начинал их передразнивать: “Гуси! Гуси! Га! Га! Га!”