Виктор Вахштайн – Воображая город: Введение в теорию концептуализации (страница 29)

Именно благодаря подобной технике «маршрутизации» – а также в силу негласного правила, по которому пристраивающиеся сзади за «фронтранером» образуют клин, не позволяющий вражеской армии сомкнуться за спиной лидера, – становится возможен переход дороги как коллективно производимый наблюдаемый практический феномен городской жизни in situ.

Пассажирам московского (и не только) метро хорошо известен ливингстоновский феномен «клинообразования». Хотя двери вагона легко позволяют выйти из него одновременно двум людям, происходит такое редко. Теоретик рационального выбора или специалист по исследованию стратегических взаимодействий мечтает о том, что когда-нибудь выход из вагона метро будет выглядеть вот так:

Схема 12. Выход из вагона как кооперативное взаимодействие

Толика организации, дисциплины и рациональности – рассуждает такой исследователь, – привнесенная в повседневную жизнь города, позволит ускорить выход из вагона, сократит время ожидания на несколько секунд, предотвратит массу локальных стычек и вообще повысит отдачу от используемых транспортных ресурсов.

Но пока процесс выхода из вагона московского метро в час пик куда ближе тому, что описывает Эрик Ливингстон:

Схема 13. Выход из вагона как повседневная практика

Покидающие вагон выходят асимметричными парами, но затем вынужденно перестраиваются в одиночную шеренгу. Если они сделают это слишком рано (до прохождения двери вагона), один из двух вражеских «скаутов» скользнет внутрь и пробьет брешь в рядах выходящих, организовав двустороннее движение.

Различие между ситуациями на двух схемах – это различие между двумя типами рациональности: рефлексивной, теоретической, абстрактной формальной рациональностью экономиста, планировщика или математика и повседневной, телесной практической рациональностью пассажира метро. Исследователи-этнометодологи всецело на стороне повседневных практик: очистить от них наблюдаемый феномен, чтобы лучше разглядеть, на чем держится социальный порядок, говорит отец-основатель этнометодологии Гарольд Гарфинкель, все равно что убрать стены, дабы посмотреть, на чем держится крыша [Гарфинкель 2003: 17]. К ключевому для теории практик различению формальной и практической рациональности мы уже обращались в первой главе и еще не раз вернемся. Пока посмотрим, чего добивается от своих коллег-социологов этнометодолог Ливингстон.

В ходе разворачивающегося процесса пересечения перекрестка пешеходы выстраивают интерфейс между двумя встречными волнами. Этот интерфейс, как он видится и производится самими пешеходами, серьезно отличается от того, что появляется в записи социолога [Livingston 1987: 23].

Взгляд социолога, установившего камеру на крыше манхэттенского здания, – взгляд сверху. Он позволяет аналитику занять отстраненную дистанцию и разобрать поток пешеходов на геометрически правильные «клинья», «фронты» и «шеренги», но не понять происходящее, как разворачивающуюся здесь и сейчас коллективную работу по производству важнейшего социального факта городской жизни – перехода дороги.

Что может дать исследователю этнометодологическая реконцептуализация города?

Прививка этнометодологии к городским исследованиям

Эти самостоятельные и независимые люди формируют группу постольку, поскольку все вместе стоят на одном и том же тротуаре… постольку, поскольку они группируются вокруг одной и той же автобусной остановки.

Этнометодология – наиболее радикальная и последовательная из многочисленных теорий практик [Волков, Хархордин 2008]. Само возникновение этнометодологического проекта тесно связано с тенденциями развития послевоенной социальной теории. Интуиция общества как трансцендентного, всепроникающего и универсального морального закона (апогей которой – расцвет структурного функционализма) в 50‐х годах ХХ века еще не подлежала тотальному пересмотру, но уже и не казалась само собой разумеющейся. На первом этапе ей противопоставляются концептуализации социального целого, в котором общественный порядок не является порядком sui generis, а конституируется, достигается, осуществляется, продуцируется в некоторых конкретных обстоятельствах социальной жизни. Но каковы те правила, по которым производится общество-вокруг-нас? И где источник этих правил? На чем основывается нормативный социальный порядок, если он не служит основанием самому себе? Последний вопрос, по сути, является модифицированной версией классического вопроса «Как возможно общество?» [Зиммель 1994]. Менее чем через полстолетия после своей успешной институционализации именно в качестве науки об обществе социология снова оказывается перед необходимостью решения гоббсовой проблемы, задаваясь вопросом о возможности социального порядка и проблематизируя тем самым свои собственные основания [Корбут 2013].

Для того чтобы социальное стало проблемой, нужно было, чтобы оно перестало быть аксиомой. Предметом исследования является лишь то, что не лежит в тени дотеоретических допущений. Чтобы Гоббс смог проблематизировать солидарное сосуществование людей, предположив наличие некоторого дообщественного и досоциального состояния, должна была ослабеть аристотелевская традиция мышления о социальности. В этой традиции человек есть «общественное животное», а солидарность индивидов врожденна, т. е. возводима к априорно присущей им человеческой природе. Так же и Альфред Шюц получает возможность проблематизировать общество, по мере того как теряет убедительность предложенная Э. Дюркгеймом логика мышления, в которой социальный порядок самодостаточен и может быть объяснен фактами социального же порядка. Гоббс, отказываясь от аристотелевской идеи априорной социальности, обращается к идее здравого разума (recto ratio), Шюц, заявляя о конституируемой природе социальности, обращается к повседневному миру здравого смысла. Впрочем, здесь нас интересует не сомнительное сходство двух этих концептов, а неожиданно повторяющийся сюжет обнаружения «социального как производного и достигаемого».

Идея производства социального порядка в локальных обстоятельствах повседневного взаимодействия сама по себе не очевидна. Ее делают очевидной (как одну из возможных конструируемых очевидностей) работы А. Шюца и тех, кто воспринял теоретическую логику его социологии повседневности. Благодаря этой новой созданной феноменологами очевидности Гарольд Гарфинкель и получает возможность постулировать непреходящую ценность повседневного мира для социологического исследования. Он пишет:

Знакомый мир здравого смысла, мир повседневной жизни, является предметом непреходящего интереса для любой дисциплины – и гуманитарной, и естественнонаучной. В общественных же науках и в особенности в социологии он, по сути, составляет основной предмет изучения. Он определяет саму проблематику социологии, входит в самое природу социологического отношения к действительности и странным образом охраняет свой суверенитет от претензий социологов на адекватное его объяснение [Гарфинкель 2002: 41].

Претензию на адекватное объяснение (точнее, описание) и выражает гарфинкелевская этнометодология, как проект исследования обыденных, рутинных, «естественно организованных» действий, конституирующих социальный порядок. Отсюда определение этнометодологии, предложенное соратником Гарфинкеля Э. Ливингстоном: «Этнометодология – это исследование производства социального порядка» [Livingston 1987: 12].

В каком отношении находятся этнометодология, естественным образом организованные повседневные действия и социальный порядок? Ливингстон пишет:

Этнометодологи исследуют практические действия и практические обоснования как деятельную работу по производству социального порядка. Большая часть моего исследования посвящена изучению конкретных упорядоченностей повседневного общества, я покажу, как эти упорядоченности и их доступные описанию свойства производятся на месте, in situ, некоей локальной когортой исполнителей. Центральным вопросом этнометодологической исследовательской программы является вопрос: что представляют собой наблюдаемые упорядоченности практических действий? [там же: 15].

И в то же время:

…аналитик сам безнадежно и непоправимо вовлечен в производство социального порядка; аналитик – это практический аналитик своих собственных практических действий [там же: 13].

Таким образом, отношения в обозначенном выше треугольнике «этнометодология – практические действия – социальный порядок» приобретают рекурсивный характер. Этнометодология есть исследование упорядоченных практических действий, производящих социальный порядок. Этнометодология есть производство социального порядка посредством упорядоченных практических действий. Этнометодология есть производство социального порядка посредством исследования упорядоченных практических действий упорядоченными практическими действиями. Здесь отношение «исследование/производство» так же рекурсивно как отношение «практические действия / социальный порядок».

Впрочем, проблема рекурсивности отношений потребует от нас более детального изучения; пока же зафиксируем: этнометодология возникает как результат развития послевоенной социологии, изначально в ней находит свое отражение основная интенция феноменологической традиции – проблематизация социального порядка и поиск его оснований в повседневном мире.