Виктор Улин – Умерший рай. ГДР, которой нет на карте (страница 11)
Закупались также сигареты: чтобы не тратиться в Германии на курево. И еще водка, согласно положенной норме вывоза за границу по две бутылки на человека. Спиртное предназначалось для вечерники с немцами из интербригады, в которой предстояло работать.
Эти заботы, начавшиеся в конце июня, придавали реальность надеждам уехать в Германию.
Мои университеты
Вспоминая сейчас свою прежнюю жизнь, я пытаюсь перебрать профессии, которыми в той или иной мере овладел. Точнее, те роды деятельности, коими приходилось заниматься. Имея два диплома: математика и литератора – на протяжении жизни я бывал научным сотрудником, преподавателем, школьным учителем, журналистом, маркетологом, директором магазина, водителем, менеджером по работе с ключевыми клиентами, коммерческим директором, директором филиала, рабочим склада, грузчиком, официантом в столовой…
Последняя специальность кажется самой занятной.
И вспомнилась потому, что напрямую связана с поездкой в Германию.
Согласно существовавшим в те годы правилам, выезжающие за рубеж отбывали трудовую повинность перед родным университетом – будто ехали за чужой счет. Хотя на обмен валюты мы сдавали свои деньги, а расходы на проезд, кажется, покрывались из заработанного.
Но так или иначе, все должны были отрабатывать – куда кого пошлют.
Нашему отряду достался общепит – отдельно стоящая университетская столовая №9. Про которую злые языки утверждали, что «
Когда мы работали, кормили там обычно – примерно как в любой советской столовой те годы. То есть никак.
Сказав, что служил официантом, я допустил неточность.
Официанты бывают в ресторане или кафе. В столовой, вероятно, положены разнорабочие или уборщики посуды.
Но мы занимались абсолютно всем. Кроме, разумеется, процесса приготовления пищи.
Снабжали чистыми тарелками раздачу, убирали грязную посуду со столов; кто-то дежурил на огромной посудомоечной машине, а кто-то вручную отмывал засохшие тарелки в чанах с горчицей. Иногда приходилось доставлять из громадных, как комнаты, подвальных холодильников мясо и прочие продукты для поваров.
По сути эта работа мало отличалась от деятельности официанта: нам приходилось именно обслуживать. Причем не отдельных клиентов, а сразу все заведение.
Надо сказать, что при всем пренебрежении к такому объекту, как вонючая столовая, после пары дней работы я проникся уважением к ее четкому жизненному ритму.
Подчиненному некоторым закономерностям и требующему определенных скоростей, чтобы огромная машина не буксовала, наполняя желудки посетителей.
Не помню, как реагировали на работу мои товарищи.
(Впрочем, из действительно настоящих товарищей у меня на это работе была только Ольга – кандидат в бойцы интеротряда, теплые слова о которой еще впереди.)
Меня же роль обслуживающего персонала нисколько не унижала.
Наоборот, я чувствовал некую гордость, когда в белой куртке подавальщика с привинченным к ней синим ромбом значка о высшем образовании катил через лабиринт столов тяжелую тележку, груженую грязной посудой. На мойку – чтобы сдать эту, загрузиться чистой, обеспечить раздачи и снова уйти в круг по столам, убирая грязную. Я толкал тележку, словно выполнял назначение всей своей жизни, и при этом, подражая грузчикам из старых фильмов, зычно кричал посетителям:
–
В обед нас кормили за счет столовой. А каждый вечер пьяненькие настоящие судомойки совали сверток с уворованным, как положено, маслом или даже колбасой. Причем только мне: почему-то я единственный из всех завоевал уважение такой степени, что они стали считать меня равным себе.
Масло и колбасу я нес не домой, а своему женатому другу Андрею, который на две недели остался холостяком. Он по привычке что-то жарил, я бегал в цокольный магазин за вином: в то время в Ленинграде практически в каждом доме имелся маленький винный магазин, где можно было купить дешевое, но неплохое вино.
(Невероятно, но в те годы мы еще не пили водки!)
Потом мы проводили вечер за бутылочкой, к которой присоединялись вторая и третья. Поздней ночью я возвращался домой на метро, чтобы утром снова явиться в столовую, надеть белую куртку с университетским «
И что бы там ни казалось сейчас – но в той работе имелась своя романтика.
Кроме того, я приобрел навыки, которыми потом не раз изумлял окружающих.
В столовой имелся кафетерий – настоящий кафетерий, с великолепным кофе и мороженым, о которых найдутся несколько слов отдельно.
В этой системе циркулировала своя особая посуда. Фарфоровые кофейные стаканчики и «
Возить такую мелочь на тележке было невыгодно, и ее доставляли вручную.
Мои друзья несли поднос с хрупкими стаканами, судорожно прижав его к животу.
А я вспомнил, как носят груз настоящие официанты: на расставленных пальцах поднятой ладони – и решил попробовать так же. Взял сначала пустой поднос – оказалось, что это не так трудно. Моя тренированная кисть гитариста легко справилась с нагрузкой.
И я стал по-пижонски носить подносы на пальцах. Сначала небьющиеся железные креманки. Потом фарфоровые стаканы. Потом и то и другое. Не удовлетворяясь достигнутым, а стремясь к высшей степени совершенства, я брал сразу два подноса, положенных один на другой. Затем три.
И даже четыре.
Честное слово, когда я в своей неподражаемой куртке плыл среди гомона обедающих, неся высоко по воздуху четыре подноса фарфоровых кофейных стаканов… В эти минуты я ощущал на себе столько заинтересованных, завистливых, восхищенных и прочих взглядов, сколько, пожалуй, не испытывал за всю жизнь.
То были мои звездные минуты.
Как ни странно, занимаясь этими рискованными упражнениями, я ни разу не уронил ни одного стакана.
Очень скоро снабжение кафетерия было отдано полностью мне.
И причина заключалась не в моей грациозной ловкости, а в быстроте: я один заменял четырех неумелых подавальщиков, медленно таскавших по одному подносу.
Лола из кафетерия
Обслуживание кафетерия было приятным делом.
Он находился в стороне от общей раздачи, там всегда толпился народ. Поэтому буфетчица непрерывно испытывала потребность в чистой посуде.
И в благодарность за вовремя доставленный боезапас подносчик всегда удостаивался чашечки кофе.
А надо сказать, что в те годы даже захудалые ленинградские столовые имели автоматы «
За годы жизни в Ленинграде я превратился в кофейного наркомана и по возвращении в Уфу испытывал не то чтобы ломку, но тягостное уныние от невозможности удовлетворить одно из привычных желаний.
В кафетерии посменно работали две буфетчицы.
Одну я не помню, зато вторую забыть невозможно.
Не знаю, каким было настоящее имя, но все звали ее на восточный манер Лейлой – или, кажется, Лолой.
Да, точно, Лолой – как узнал я позже, сокращенным вариантом от испанского «
Лолой из кафетерия – способной дать по всем своим выпуклостям и вогнутостям сто очков вперед «
Форменный передник едва не лопался на ее груди, обещая нечто потрясающее счастливцу, который сумеет туда пробраться. А в глаза этой Лолы было опасно заглядывать дольше, чем на секунду. Я не могу объяснить, я даже не помню ее лица – но это было именно так.
Глаза Лолы грозили засосать в себя.
Он первой налила мне кофе за принесенный поднос. Я еще не знал порядков и полез за кошельком.
–
– засмеялась буфетчица.
Потом я уже не стеснялся и всякий раз просил налить «
Носил посуду в кафетерий я очень часто. Пожалуй, чаще необходимого, и у Лолы всегда громоздилась целая гора чистых креманок и стаканов. И даже не из-за кофе с мороженым. Меня подспудно влекла к себе эта женщина. Наверное, порочная по своей сути, источавшая флюиды, с которыми не имелось сил бороться. Мне было приятно даже просто видеть на нее издали.
Однажды, взглянув так, что мне сделалось одновременно холодно и жарко, Лола поинтересовалась:
Теперь, умом прожившего жизнь я прекрасно понимаю, что именно она имела в виду под словом «
Но тогда мой психологический барьер – подсознание закрепощенного мальчишки, всего несколько дней назад сделавшегося мужчиной – не пропустил внутрь зашифрованного импульса.
И покраснев, я забормотал о деньгах… Повел себя как распоследний дурак. И даже перестал носить посуду в буфет, когда там стояла Лола.
Хотя само пребывание в одном зале с ней электризовало что-то томительное внутри меня.
Возможно, в глубине души я понял все и тогда – но помешала исподволь вселенная кастовость. И сознание собственной исключительности: я,