Виктор Тюрин – 1924 год. Старовер (страница 9)

Не успел сопровождающий нас чекист передать свою бумагу железнодорожному начальнику, как случилось то, что должно было случиться. Одна из женщин, видимо, мать, пыталась передать узелок одному из парней-дезертиров, но конвойный ее оттолкнул с криком:

– Не велено!

Но при этом он не рассчитал своих сил, и женщина со стоном упала на платформу. Бешеным быком парень кинулся на красноармейца, но, получив прикладом по ребрам, вскрикнул от боли и согнулся пополам.

Воспользовавшись этим моментом, цыганистый парень неожиданно кинул свой вещевой мешок прямо в лицо конвойному, стоявшему напротив него, а затем кинулся на него. Красноармеец среагировал на мешок, но не смог уйти от жесткого удара в лицо и с криком упал на платформу.

Тут заводила громко крикнул:

– Бей красных сук! – И толпа на перроне пришла в движение.

На охрану кинулись с двух сторон – дезертиры и несколько мужиков из толпы провожающих родственников. В следующую секунду конвой был смят, и дезертиры кинулись в разные стороны, под одобрительные крики своих друзей и родственников. Один красноармеец из охраны выстрелил в воздух, чем еще больше подстегнул беглецов. Кто-то из них прыгал на пути и нырял под вагоны, другие бросились в толпу родственников, которые их пропустили, а сами встали стеной на пути красноармейцев.

– Стой! Стой! Стрелять буду! – заполошно кричали конвойные, щелкая затворами винтовок и вскидывая оружие.

Впрочем, всего этого я не видел, так как в самом начале потасовки ударом кулака в челюсть сбил с ног одного из конвойных, который на пару секунд отвлекся на драку; второй красноармеец только успел вскинуть винтовку, как после моего сильного толчка на него налетел спиной один из крестьян. Боец покачнулся, а затем попытался поймать меня в прицел, но ему помешали крестьяне, которые кинулись в разные стороны, чтобы тот случайно их не пристрелил. Красноармеец окончательно растерялся и, переведя на них ствол, закричал:

– Всем стоять! Буду стрелять!

Перед тем как спрыгнуть с перрона, я мельком бросил взгляд через плечо. Единственный, кто среагировал на мое бегство, был чекист, который сейчас бежал в мою сторону, пытаясь на бегу расстегнуть кобуру. Спрыгнув на землю, я побежал вдоль поезда, за станцию, затем нырнул под вагон. У меня за спиной были слышны выстрелы, вопли и ругань. Вылез с другой стороны состава и сразу увидел на запасных путях грузовые вагоны, двери которых были настежь открыты. За ними виднелся лес, но передо мной было открытое пространство, состоявшее из двух железнодорожных путей, которое быстро не пересечешь.

Увидев развалины какой-то железнодорожной будки, видневшиеся впереди, я рванул к ним. «По крайней мере, укроют от пули, если будет погоня», – подумал я. Оглянулся, когда услышал шум у себя за спиной. Это за мной бежал Федька. В ту же секунду заметил краем глаза, как из-под вагона медленно и неуклюже вылезал красноармеец с винтовкой.

«А где чекист?» – неожиданно пришла мысль и тут же пропала, так как мне, по сути дела, будет без разницы, чья пуля ударит мне в спину.

Последние двадцать метров я мчался на пределе своих сил, а добежав до укрытия, просто упал, тяжело дыша, за кусок развалившейся стены. Вот только времени отдыхать у меня не было. Осторожно выглянул и увидел, что охранник остановился, вскинул винтовку и прицелился.

– Оглобля, падай! – закричал я.

Федор среагировал на мой крик по-своему. Сначала дернул головой в мою сторону, потом зачем-то оглянулся, но при этом сбился с шага и, видно, за что-то зацепившись, дернулся всем телом вперед, словно собрался нырнуть. В это мгновение раздался выстрел, но пуля пролетела мимо. Конвойный чертыхнулся, лязгнул затвором, но Оглобля уже добежал до меня и только хотел сесть, как я сказал:

– Пригибаясь, до вагонов. Пошли.

Может, он не понял, что я сказал, но, ни слова не говоря, последовал за мной. Согнувшись чуть ли не до земли, под прикрытием развалин, мы добрались до путей с теплушками и поднырнули под вагон. Оказавшись с той стороны, я подполз к вагонному колесу и осторожно выглянул. Как я и думал, стоило красноармейцу потерять нас из виду, как он сразу занервничал и теперь стоял, поводя стволом винтовки из стороны в сторону. Через минуту я услышал за своей спиной тяжелое Федькино дыхание и быстрые шаги.

– Где… он? – хрипло дыша, спросил он.

– Стоит, – негромко ответил я. – Подмогу ждет.

– Бежать… надоть… – прохрипел Оглобля.

– Надо, – согласился я с ним.

Только мы сумели добежать до опушки леса и скрыться за деревьями, как в прямой видимости показался боец в сопровождении нашего чекиста. В руке у того был наган. Оба с опаской смотрели на лес. Спустя пару минут чекист плюнул, и они пошли обратно. Стоило опасности исчезнуть, как меня начало потряхивать. Я сел на траву, прислонившись спиной к стволу, а рядом растянулся Федька, грудь которого ходила ходуном: он, так же, как и я, все никак не мог отдышаться. Минут пять мы провели в молчании, потом я сказал:

– Пошли отсюда. Еще приведут солдат…

– Смеешься? – скривился в усмешке парень. – Не пойдут они в лес. Забоятся.

– Лес для жизни человеку Господом предназначен. Чего в лесу бояться? – я сделал удивленное лицо, потом словно вспомнил, нахмурился. – Твоя правда. Совсем забыл про человека, он самый страшный зверь, как для себя, так и для других людей.

Теперь Федька смотрел на меня удивленно, явно не понимая, к чему это было сказано, но уточнять смысл сказанного не стал, спросил:

– Ты чего побежал?

– Не хочу обратно в тюрьму.

– Понятно. А как дальше жить думаешь?

– В большой мир пойду, искать свое место в жизни.

– Хм. Умно говоришь, сразу и не понять. Я о другом. Ты на себя посмотри. Сущий скелет, ребра торчат, да и одежа на тебе… Ладно, чего об этом толковать, скажу только одно: я, Иван, добро помню.

Немного отдохнув, мы поднялись с земли и неторопливо пошли, если я правильно понимал, огибая полустанок и село по большой дуге. На месте нашего отдыха остались, зарытые в землю, клочки записки, врученные мне Макаром Коноплей.

Глава 3

Хозяин принес нам в подвал кувшин с водой, бутылку самогонки, кружки, еду и пару свечей.

– Благодарствую, дядька Никифор, – поблагодарил его Оглобля. – Ты только Кольку…

– Убежал уже, – с этими словами люк захлопнулся.

Мой напарник по бегству зажег свечи, потом на перевернутом деревянном ящике организовал обеденный стол. Нарезал сало, лук, хлеб, потом достал из чугунка картошку. При виде еды у меня рот сразу наполнился слюной.

– Еще теплая. Бери.

В ответ я мог только кивнуть головой, так как уже жевал кусок хлеба с копченым салом и одновременно чистил вареное яйцо. Федька посолил крупную картофелину и откусил сразу половину, потом забросил в рот ломтик сала и хлеба. Несколько минут стояла тишина, мы жадно ели.

– Будешь? – кивнул он на бутыль самогона, стоящую на полу.

Я отрицательно покачал головой, продолжая есть. Федька пожал плечами (типа, как хочешь), и плеснул себе в алюминиевую кружку. Выпил. Сморщился.

– Ух, зараза! – и захрустел луком.

Снова налил, но пить не стал, а вместо этого крупно посолил уже очищенное яйцо и стал жевать вместе с хлебом. Какое-то время ел, потом неожиданно за метил:

– А ловко ты с краснопузыми справился. Одного в рыло, а на другого мужика толкнул. Как у тебя так ловко вышло?

Я пожал плечами, не переставая жевать.

– В тюрьме научился драться?

– Жизнь научила, – тихо сказал я.

Федька насмешливо хмыкнул, опрокинул в рот содержимое кружки, потом заел салом с луком.

– Из какого скита будешь, старовер?

– Нашего скита больше нет, а значит, и названия нет.

– Чего так?

– Сожгли скит, а людей побили.

– Красные сволочи, даже божьих людей не пожалели. Эх, да что тут говорить! Всю жизню нашу наизнанку вывернули!

Он снова налил в кружку самогонки, выпил, после чего стал жадно есть. На словах вроде проявил сочувствие, вот только ни в глазах, ни в голосе у него даже намека на чувство не было. Федька снова налил самогон в свою кружку. Выпил, крякнул.

– Эх! Хорошо пошла, – и от удовольствия даже замотал головой. – До самой души продрала.

Видно, взял его самогон, так как настороженность из глаз бандита исчезла, и чувствовалось, что он расслабился.

– Сало хорошее, желтое и душистое. Чуешь, духовитое, с травками. Сразу видно, что хозяин делал, от души, – он закинул в рот ломтик сала, хрустнул луковицей, прожевав, продолжил. – Эх! Сейчас бы расстегайчику, да чтоб дымился еще, с визигой или черными грибами, да кабанятинки копченой. От селянки домашней тоже бы не отказался. Накрошить туда копченостей да хлебную корку чесноком намазать. А дух какой от нее несет – не передать!

Я налил себе воды из кувшина. Перекрестил свой стакан, выпил, тем самым снова привлек внимание подвыпившего Оглобли:

– Ты, старовер, как тут, у нас, оказался?

– Из леса вышел, раненый. С рысью пересеклись наши пути-дорожки. Когтями посекла, да я еще к этой беде ногу вывихнул. С трудом выполз к железной дороге, а там добрые люди подобрали, не дали умереть. Пролежал какое-то время в больнице, только на ноги стал, как пришли милиционеры и сказали, что я беглый и забрали с собой.

– Слышал я от Семки, что ты… вроде как контра. Правда это?

– Вот у своего Семки и спрашивай, – буркнул я.

– Не мой он. А так да, наш он, из села, только в милицию подался. Он еще сказал…