Виктор Цой – Человек из телевизора (страница 4)
В купе продолжался праздник. Черников залез к себе на верхнюю полку и попытался заснуть. Он просыпался и засыпал под стук колес, но ему мешали, несмотря на погашенный свет, то непонятный понятный шорох, то полупьяный смех, стук накатываемой откатываемой двери, отчетливый недовольный голос блондинки: «уже поздно, детское время вышло молодой человек».
Черников мысленно поаплодировал девушке.
Утром, когда Черников проснулся, брюнетка еще спала, сопела напротив на верхней полке, а вот светловолосая Ведерникова сидела чинно за столиком и читала книгу. Ее лицо было свежим и молодым даже при безжалостном солнечном свете.
— Будете чай? — спросила она, когда Черников вернулся из туалета и бросил полотенце к себе наверх.
— Я сейчас принесу. — Не дожидаясь ответа, встала она.
— А хотите лапшу? — предложил Черников, когда девушка вернулась.
— Лапшу?
— Быстрого приготовления.
— Ну, немного попробую…
Черников сходил к проводнику еще за двумя стаканами, потом достал из внутреннего кармана пальто этот презренный пакетик китайской «Мивины», накрошил по половинке на два стакана сухой лапши и из пакетика насыпал приправы также в равной доле, потом все залил водой и прикрыл блестящей оберткой из-под шоколада. Девушка с любопытством следила за кулинарными действиями Черникова.
— И что это сварится?
— Несколько минут.
— Никогда такого не пробовала.
Лена сидела спиной к окну, вытянув ноги на весь диван. И ее ноги в спортивных штанах казались еще длиннее.
Она поймала этот двусмысленный взгляд Черникова, но никак не смутилась. Он чем-то был симпатичен — этот интуристский старичок — своей безобидностью, своей какой-то странностью и не соответствием. А может он напоминал ее дедушку по маме, шутейного фотографа из Ростова, который умер давным-давно.
В наступившем году Лене исполнится двадцать четыре. Высокая, стройная без всякой диеты, немножко медленная ленивая. Удачливая, потому что после войны воспитывалась в состоятельной полной семье старшего офицера. Счастливая, потому что это тоже передается по генам.
— Проанализировав данные по более чем 900 парам близнецов, психологи Эдинбургского университета обнаружили доказательства существования генов, определяющих черты характера, склонность к счастью, способность легче переносить стресс, — сказал вслух Черников то, о чем он подумал, об этой девушке.
— Хотите сказать, что счастье передается по генам? — спросила блондинка после некоторой паузы.
— Сомневаюсь, я думаю здесь все-таки по-другому — вот вы, например, кого-то сделаете счастливым.
— И на долго?
Черников был потрясен ее ленивой рассудительности на грани остроумия.
А Ведерникова снова подумала кто он такой? Что за неподтвержденное иноземное кроится в нем? Ну да любопытство, какая-та склонность к загадке и все это раньше было как-то не про нее. И приключения, в которые всю жизнь пыталась втянуть ее подруга, были на самом деле не про нее, и теперь, пожалуй, в 24 года она, наконец, высвободилась из-под тени Алины и хотела делать то, что сама хотела. И вчерашние посиделки ей были только до любопытного. И вчерашний ухажер (то ли физик, то ли инспектор уголовного розыска) стал ей попросту с какого-то момента скучен, да с того именно момента с какого ему наоборот становилось только интересно. Она, оказывается, была серьезней и проще, и книжки читала и понимала их глубже и искренней, несмотря на то, что была в детстве натуральной блондинкой, а со временем потемнела и потом по привычке продолжала высветлять волосы.
То, что она складно и откровенно рассказала о себе пожилому попутчику, и не тяготилось этой откровенностью — это было ее отложенное соло, оказывается умной и внимательной собеседницы.
Черников неожиданно вышел в Рязани. Он представил, что в Москве нужно будет искать, где остановиться, притом без паспорта, и в самом деле не пойдет же он в ЦК КССС или на Дзержинско-Лубянскую площадь спасать Советский Союз.
Он быстро собрался, сославшись, что хочет навестить рязанского товарища и сгинул в ночь на платформе Рязани 1. Черников попрощался только с блондинкой, соответственно только ей что-то объяснил про рязанского товарища, и она вышла в коридор, махнула ему из окна в последний раз.
Через два часа он уже ехал обратно в Н. на скором «Москва — Красноярск».
Билет он смог купить только на плацкартный. В вагоне было шумно, вонюче. Ресторан был уже закрыт. Он быстро застелил свое верхнее боковое место и забрался на полку. Ему вдруг снова стало уютно и хорошо в одиночестве натопленного, переполненного вагона.
«Вернусь в Н. и бегом к себе в Кишинев» — с этой мыслью засыпал Черников.
Еще двое суток, наверное, бессмысленно потраченного времени, Черников смотрел в окно. Ему уже все приладилось. Ностальгия рассеялась как туман. Узнавание перестало умилять. Он сутки ничего не ел — надоели эти ресторанные борщи и бефстрогановы, и просто было лень идти через два плацкартных и два купейных вагона, и он обходился чаем. Но его постный чай вызывал беспокойство соседей, и они наперебой стали ему предлагать свои разносолы: как-то варенные вкрутую яйца, пирожки, кусок курицы.
Он все-таки расчувствовался, когда маленькая девочка, подталкиваемая родителями, предложила ему пирожок.
Пятого января 1976 года в полдень Черников вернулся в Н.
Он хотел быстрее вернуться в Кишинев. Дубликат ключей от квартиры Семенчука лежал во внутреннем кармане. Он снова шел пешком от вокзала, мечтал о горячей ванне.
Было понимание и ощущение наступившего после праздника будничного дня.
Он сбавил шаг у подъезда и поднялся на четвертый этаж с небольшой отдышкой. Он остановился у двери, прислушался, нажал на кнопку звонка. Ключи держал наготове в кармане, и очень спокойно медленно вытащил их, сразу попал в замочную скважину, легко сделал два поворота.
Ну, да квартира была пуста. Рабочий полдень. Он, сразу не раздеваясь, включил телевизор, пока тот нагревался, снял верхнюю одежду, в которой он по габаритам не помещался в диагональ экрана. Он сначала забросил в телевизор пальто и шапку, потом полез сам в нерасчищенных от снега ботинках. Он уже стоял там по ту сторону и не знал, что делать — хозяин придет и обнаружит включенным аппарат.
Он посчитал — в телевизионном зале уже было семь телевизоров 1976 года и шесть из 2000.
Глава 5
Все телевизоры одного года стояли в разнобой на полу: то метром ближе, то метром дальше и у Черникова еще не возникло желание расставить их по порядку. Заморачивало смотреть телевизор сверху вниз. Удобнее было лежа. Пришлось подкладывать сзади под спину больше подушек, и Черников, «запасаясь попкорном» (в его случае мятными карамельками) смотрел черно-белую тягомотину, лежа на подушках, потом на матрасе, то на спине, подложив две подушки под голову, то лежа на животе, уже опираясь в подушки грудью. Периодически он выключал приемник и тогда телевизор становился окном. Правда, особенно смотреть было нечего: интерьер комнаты, храп одинокого мужика. Черников сделал хронометраж по первому январю 1976 года: мужчина просыпается в половине четвертого, новогодний огонек подходит к концу, скоро будет концерт зарубежной эстрады. Семенчук направляется в туалет (ну да унитазы были с бачком под потолком и когда дергали за шнурок, вода с грохотом водопада устремлялась вниз), потом пьет Жигулевское пиво (из горла уже открытой бутылки), закуривает "Ту 104"(оказывается тоже болгарские сигареты, как и классом получше — "Родопи"). Вот Семенчук появляется в поле зрения телика крупным планом, приближается, приближается, и вплотную — видны растянутые колени домашних штанов и здесь вырубается ящик.
По ту сторону телевизора особенный микроклимат.
Как-то Черников не допил «пирамидку» — пакет молока, оставил его на крышке телика. Прошло несколько дней, он собирался уже прибраться — выкинуть эту картонку с прокисшими остатками «недокефира», да принюхался, а потом и попробовал — свежайший продукт! Бактериям здесь не место. Дальше больше: он как-то простудился после очередной ходки в Н., чихал, поднялась температура. Возвращаясь, с трудом перелез через телевизор, свалился, заснул на полу, на куче брошенного тряпья, скопившейся разной одежды. Проснулся он обновленным, здоровым, без головной боли. А принюхавшись, он заметил, что вся эта ношенная вторичка не пахнет старьем, а воняет приятной лавандной отдушкой после химчистки.
Постепенно здесь образовалась свалка: валялись одежда и обувь, трехлитровая банка с пивом, чипсы, литровая банка с черной икрой, сигаретные блоки «Мальборо», конфеты в бумажных самодельных кулечках, пломбир в брикетах, в стаканчиках (тоже не таял), стопки книг и журналов, кучи мятых газет. В первые дни «открытых границ» с ним случился мародерский припадок. Он волок сюда как в музей: газеты, бутылки, бисквитный торт «Сказка», шариковые авторучки, марки, билеты из кинотеатра, сатиновые трусы…
Пропала бессонница, головные боли, сердечные колики. Он перетащил сюда надувной матрас и, надев наушники (чтобы не слышать биение сердца) спал в двойной тишине.
Черников родился 1937 в Бессарабии. Отец подпоручик, белогвардеец. Мать местная из купеческих. Их депортировали после воссоединения-присоединения Бессарабии в 40. Вот когда всплыл город Н… Черников с матерью прожили здесь всю войну. Он запомнил, как на морозе в первый раз поцеловал железную ручку двери и как низко у самой земли были окна его барака.