Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 56)

— Суду все ясно, — говорил Костик. — Машина остановилась не здесь — рядом, на дороге. Женщина вышла, прошла вон туда... — Он показал рукой на большой куст краснотала. — Довольно долго там топталась почти на одном месте, надо понимать, беседовала с кем-то. Характерный момент — ее собеседник стоял как статуя, совершенно неподвижно, — оставил рядом лишь два глубоких отпечатка, и всё. Дети за это время умудрились истоптать всю округу — может, играли в догонялки, может, просто носились по кустам... Из чего делаю вывод: встреча проходила достаточно мирно, по меньшей мере поначалу. Потом все трое ушли — вдоль по лощине.

— А собеседник? — спросил Кравцов.

— Не знаю... — слегка смущенно протянул Костик. — Либо пошел не с ними, либо ступал след в след. Через траву отпечатки неразборчивые... Женщина и дети кое-где наступали на голую землю и глину, так что их обувь идентифицировать легко. Этот же шагал крайне осторожно. Битый волк... — В тоне Костика определенно слышалось уважение — уважение охотника к матерому хищнику, которого тем почетнее найти и уничтожить.

— Чья кровь? — вновь спросил Паша. Выглядел он сейчас абсолютно трезвым.

— Охранника, конечно же... — пожал Костик плечами так, словно вопрос был верхом наивности. — Вопрос, где тело. Из машины здесь его не вытаскивали...

Он обошел вокруг “Оки”, внимательно поглядывая по сторонам, вышел на дорогу... Призывно махнул рукой.

...”Студент” лежал в кустах с другой стороны — от дороги туда вел густой красный след. Костюм и рубашка пропитаны кровью, горло рассечено; как показалось Кравцову —аккуратным ударом. Скупым. Экономным. Судя по всему, сюда никто охранника не затаскивал — слепо, не разбирая дороги, проломился сквозь заросли прошлогоднего борщевика. Упал и умер.

— Не приближаться! — предостерег их Костик. — Вы здесь не были и ничего не видели. К чему вам проблемы?

— У него... был пистолет... Он стрелял, сопротивлялся? — спросил Паша.

Костик походкой балерины подошел к мертвецу, двумя пальцами отдернул липкую, тяжелую полу пиджака. Пистолет остался на месте. В кобуре.

— Почему он не стрелял? — недоумевал Пашка. — Почему дал подойти и зарезать себя, как барана?

— Нанесли удар неожиданно, понятное дело. А потом... Я не знаю, о чем думают люди в последние секунды своей жизни, истекая кровью... Полагаю, ничего он уже не соображал, и о пистолете не вспомнил. Просто выскочил из машины и бежал от противника, пока мог. Тот за ним не погнался, затолкал “Оку” в кусты, не садясь за руль.

— Что же делали в это время Наташа и мальчики? Могли ведь убежать, спрятаться... — спросил Кравцов.

— Не знаю. Возможно, нападавших было двое. Один, например, разбирался с охранником, другой держал под стволом мальчишку. Найдем — узнаем. Всё, пора за дело...

Костик содрал испачканный кровью чехол с сиденья, скомкал, швырнул назад, на днище салона. Сказал жестко.

— Садитесь и уезжайте. Вы здесь никогда в жизни не были. Наталья Васильевна и дети — тоже. Даже машины — не было. Следы мы затрем... Я вызываю людей и собак. Все будет в порядке — найдем и освободим. Не впервой. Будьте дома, ждите сообщений. Чехол сожгите.

Пашка и Кравцов попытались спорить, настаивая на своем участии в операции.

— У-ЕЗ-ЖАЙ-ТЕ, — по слогам отчеканил Костик. — Работать придется ювелирно, и любящие мужчины, толкающие под руку, мне не нужны. Вы у хирурга в операционной тоже за спиной бы стояли? Между прочим, мы тут топчемся, а время уходит. Пока вы здесь, я не начну.

Кравцов еще сомневался, но Паша уже шагнул к “Оке”. Он знал Костика лучше — и, судя по всему, доверял ему абсолютно. Либо понимал, что спорить с ним бесполезно.

Устраиваясь в тесном салоне, Кравцов подумал, что выражение “любящие мужчины” — во множественном числе — в устах Костика прозвучало несколько двусмысленно. А может, просто показалось.

Пашка не находил себе места. Метался по дому, как зверь по окруженному охотниками логову.

Кравцов пытался его успокоить, говорил, что если погоня Костика и не увенчается немедленным успехом — то не затем похититель или похитители все затеяли, чтобы убить с таким трудом взятых заложников. Значит, будут переговоры, будет торг... И тогда возможны любые варианты.

Все доводы помогали слабо. Кравцов и сам чувствовал их шаткость — прекрасно знал, чем зачастую заканчиваются операции по освобождению заложников. Он машинально, чтобы хоть чем-то занять глаза и руки, взялся за пульт телевизора. По всем центральным каналам Трехсотлетие громыхало музыкой и пестрело яркими красками. Хотелось шандарахнуть по экрану чем-нибудь тяжелым.

Второй охранник — звали его, как выяснилось, Мишей — сидел, забившись мышкой в угол. Смерть напарника Мишу потрясла. Самоуверенность и сознание собственной значимости слетели с него, как шелуха с зерна. Понял, что пистолет и накачанные мускулы помогут не всегда и не везде, что игра в крутых суперменов закончилась — и стал обычным растерянным пареньком...

Кравцова томило желание плюнуть на все слова Костика, зарядить ружьё картечью и отправиться на поиски, пусть и бесплодные. Умом понимал — “охотник” прав, помощь дилетантов может оказаться медвежьей услугой — но хотелось.

Он принес из “Антилопы” так и валявшееся там свидетельство о смерти Сашка, изучил внимательно. И поразился.

Черт возьми!

В графе “Причина смерти” значилось: термические повреждения организма, повлекшие за собой разрушения мягких тканей, несовместимые с жизнью.

Вот это да.

Обычно из трех строчек сей графы медики заполняют лишь верхнюю, и то не до конца. Про обгоревшего и потом умершего написали бы: обширные ожоги такой-то степени...

Во что же надо превратиться, чтобы получить подобную формулировку? В головешку? В горсточку пепла? И будут ли проводить сложнейшие экспертизы, чтобы идентифицировать эту головешку или горсточку, оставшуюся от клиента психушки? Сомнительно...

Надо звонить в Саблино. Прямо сейчас. Неважно, что выходной и праздник. Немедленно уточнить подробности пожара — если там был пожар. Расспросить кого угодно, хоть дежурного врача, хоть пьяного санитара... Три года — срок небольшой, должны помнить.

Рабочие телефоны Юрия Александровича Парамонова, главного врача областной психиатрической больницы и старого знакомца Кравцова, остались в вагончике, в записной книжке.

Он сказал Козырю, что ненадолго отлучится, объяснил — зачем. Тот кивнул. Кравцов сомневался, что Паша хоть что-то из его слов понял.

На графских руинах — впервые после заступления Кравцова на пост сторожа — наблюдалось оживление. Мелькали люди, все в одинаковых синих спецовках. На охраняемой территории, возле развалин портика главного входа, виднелись “пазик” и грузовик с опущенным бортом — туда пришельцы споро загружали выносимые из дворца мешки непонятно с чем...

Кравцов досадливо удивился. Не время, совсем не время отвлекаться на исполнение служебных обязанностей. Однако решительно и торопливо направился к незваным гостям.

Никакого криминала не выявилось.

Более того, спецовки на спинах гостей украшала аббревиатура Пашкиной строительной компании... А в мешках оказался всего лишь всевозможный мусор, от которого прибывшие очищали дворец — банки, бутылки, обломки кирпичей. На голове у каждого рабочего красовалась каска.

Седоусый бригадир объяснил: через три недели в графском парке состоится рок-фестиваль под открытым небом. Этакий мини-Вудсток. (Кравцов вспомнил: что-то похожее ему Козырь говорил, рассказывая о своих планах привлечения общественного интереса к “Графской Славянке”.) В свете грядущего мероприятия предстоит возвести у пруда временную эстраду и подготовить дворец, куда любители рока, разогревшиеся не только от музыки, всенепременно полезут. Вот и проводится воскресник по очистке территории. Причем, по мнению бригадира, его люди занимаются сизифовым трудом — все равно после окончания действа развалины будут усеяны опустевшими емкостями из-под напитков разной градусности, использованными презервативами и одноразовыми шприцами...

Старик явно настроился поговорить еще об упадке нравов нынешней молодежи и вспомнить собственную комсомольскую юность — но Кравцову было сейчас не до разговоров.

И он торопливо обогнул дворец, направляясь к сторожке. Взбежал по ступеням крылечка, поковырялся ключом в скважине, распахнул дверь, и...

В грудь ударил живой снаряд, чуть не сбросив с крыльца на землю. Еще один, еще... Кравцов отшатнулся, прикрывая лицо руками. Опять вороны! Птицы вылетали из двери стремительно, как будто томились в заключении долгие годы. Бешеное хлопанье крыльев, карканье... И тут же все кончилось. Словно и не было ничего. Словно пришло и ушло минутное наваждение, вызванное жарким июньским солнышком.

Кравцов перевел дух. Осторожно заглянул внутрь. Вроде бы незваных гостей больше не осталось... Но что бы ни означал сей сюрприз, кошмаром и наваждением он не был. Кошмары не оставляют после себя на полу перья и пятна помета.

Ну и как это понимать?

Он обошел вагончик, заглянув во все закутки. Никого и ничего. Интересные дела... Путь, которым заявились серые пришельцы, числом около десятка, ясен — открытая форточка в бригадирской. Но чего ради? Никаких взывающих о помощи воронят Кравцов не приносил. Правда, кто-нибудь, знающий о горячих родительских чувствах этих птиц, мог сунуть птенца в форточку... Вот только зачем? Полюбоваться издалека минутным испугом писателя?