Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 40)
— Вот еще, — возмутился Кравцов. — Это Казахстан, Паша. Казахи рыбу испокон не ловили и не ели. Почти непуганая. Тем более — охранная зона военного объекта. Рыбный Клондайк, Эльдорадо. Там ловят не покуда клюет — а до тех пор, пока улов унести могут. И без сетей, на крючок — все равно излишки не продашь, в каждой семье свой рыбак есть... Раков тоже немеряно — руками, без всяких ловушек, с фонариком, полные ведра набирали.
— А это — море? Арал или Каспий? — показал Пашка на обширный — до горизонта — водоем за спиной у молодого Кравцова.
— Озеро. Балхаш. Но от моря мало отличается — большое, солоноватое. В принципе, летом, — курорт. Если приехать на две недели — и точно знать, что на четырнадцатый день полетишь обратно...
— А ты не пробовал сейчас — именно так, на недельку, порыбачить? Нынче ведь многие закрытые городки открыли для въезда....
— Пробовал... — протянул Кравцов, удивившись Пашиной догадливости. — Год назад попробовал, благо все допуски и подписки еще в силе оставались... Мне, дураку, надо было взять билет в Казахстан — а на объект попросту, через дыру в периметре, благо знал их наперечет... Но я, как умная Маша, официальное заявление написал на посещение...
— И что?
— До сих пор икается... Пригласили в Большой Дом — якобы заполнить бумажку какую-то. И — четыре с половиной часа на допросе продержали.
— Зубы напильником пилили и требовали признаться, что на ЦРУ работаешь?
— Ну, это ты “Арбатских деток” начитался... Я и сам толком не понял, что их интересовало. Гоняли по кругу: с кем рядом служил, да чем занимался, да не замечал ли чего странного... А в чем дело, так и не сказали. У меня впечатление сложилось — стряслось там что-то нештатное колоссальных размеров. Словно бы рвануло так, что уже не найти крайних и виноватых — даже по кусочкам не собрать. Но официально ничего не сообщали, да и нечему там вроде так взрываться...
Наташа в этом разговоре не участвовала. Ее служба на затерянных в степи объектах и всевозможные рыбные Клондайки не интересовали. Но когда пошли снимки более свежие — сделанные на литературных тусовках — активно присоединилась. В современной литературе популярных жанров она разбиралась неплохо. Зато теперь больше молчал Пашка.
Кравцов, впрочем, в комментариях был скуп:
— Одно скажу про пишущую братию: пьют ничуть не меньше офицеров.
— А это кто? — показала Наташа на изображение человека с глубоко посаженными глазами и тяжелым лицом. Тот стоял в самом центре группового снимка, единственный из присутствующих держа в руке зажженную сигарету. Среди обступивших человека с сигаретой находился и Кравцов — ничем почти не отличающийся от сегодняшнего.
— Это Мэтр, — сказал Кравцов и назвал фамилию. — Я у него проходил нечто вроде литературного ликбеза. Циничный оказался мужик до ужаса. Говорил прямо: главное писать не хорошо, но продаваемо... Хотя наука его пригодилась.
— Знаешь, я читала его вещи... — медленно сказала Наташа. — Да и кто их не читал... По книгам он примерно таким и представлялся, с таким взглядом. Странные книги... Если бы у Терминатора — того, из первого фильма — прорезалась страсть к писательству, то получилось бы нечто похожее.
Кравцов коротко согласился. Не хотел развивать тему. Свежи были в памяти странные обстоятельства, предшествующие смерти Мэтра — говорили о них между своими шепотом, на ухо...
...Наконец вечер воспоминаний, плавно перешедший в ночь, завершился. От предложения заночевать здесь — никуда, мол, эти плиты не денутся — Кравцов отказался. Перед уходом он ненадолго остался с Пашкой наедине.
— Возьмешь одного из моих лбов в попутчики? — спросил Козырь. — Наташке скажем, что я что-нибудь в вагончике позабыл...
— Дойду сам, не маленький... — сухо откликнулся Кравцов. — И кажется мне, что зря ты от нее эту историю прячешь. Так или иначе выплывет... Да и мне, дорогой друг, по-моему ты далеко не все рассказал.
Он посмотрел Пашке прямо в глаза. Тот выдержал взгляд, не смутившись. И ответил так, что Кравцов ему почти поверил:
— Брось, ничего я за душой не прячу... А что история не полная, обрывочная, — так извини, я и сам ведь многого не знаю...
...В последней фразе Пашка-Козырь не лукавил. Многого он действительно не знал. Например, не знал, что первый удар, нанесенный Сашком Динамиту, в переводе с японского именовался очень красиво: полет ласточки над вечерним морем...
Первый Парень - III
Сашок. Лето 1990 года.
...В переводе с японского это звучало красиво: полет ласточки над вечерним морем. Но воздух рассекла не быстрокрылая птичка — холодная сталь клинка.
Удар должен был отсечь руку — правую кисть. Не отсек. Рука метнулась навстречу — не то надеясь отвести или остановить безжалостное лезвие, не то просто рефлекторно. Два пальца упали на землю. Указательный и средний. Кровь не ударила струей — в последовавшие несколько секунд. Так всегда и бывает — спазматическое сжатие сосудов.
А потом уже стало не понять, откуда хлещет и льется красное.
Самое страшное было — звуки. Вернее, почти полное их отсутствие. Один умирал, другой убивал — и оба молчали. Тяжелое дыхание. Стон рассекаемого воздуха. Шлепки стали о плоть. Скрежет — о кость. Наконец — уже не крик — булькающий клекот — неизвестно какой по счету удар рассек горло.
После этого все кончилось — для Динамита — довольно быстро. Но Сашок Зарицын рубил и рубил неподвижное тело...
...За неделю до этого ему и в кошмарном сне не могло привидеться, что он убьет человека.
Сашок совсем не был, вопреки мнению Козыря, инфантильным оболтусом, до сих пор играющим в детские игры.
Четыре года назад его двоюродный брат, живший в городе, предложил подзаработать надомной работой — раскрашиванием оловянных солдатиков. Кустари в полуподпольной конторе на Васильевском острове с сомнением посмотрели на двух пареньков (предпочитали они девушек, как более аккуратных и обязательных), но все-таки выдали краски и оловянные фигурки — самые простые, так называемые сувенирные, не требовавшие особой исторической точности и слишком тщательной прорисовки деталей.
Кузен вскоре отказался от внешне несложной работы — времени она отнимала больше, чем думалось поначалу, а расценки на “сувенирку” оказались мизерные. А Сашок втянулся, у Сашка обнаружился талант. Довольно скоро он перешел к коллекционным солдатикам, выпускаемым на наш рынок ограниченными партиями (большая часть шла за рубеж). Работа усложнилась — каждая деталь амуниции и старинной формы, причудливой и пестрой, прорисовывалась тщательно и в полном соответствии с исторической правдой. Крохотные воины не были, как в сувенирке, некими усредненными “русскими гусарами” или “французскими гренадерами” — мундиры на коллекционных фигурках точнейшим образом соответствовали своему времени и своему полку, вплоть до самого внимательного подбора оттенка изображавших ткань красок...
Но и оплачивалась коллекционка соответствующе. Мать (Сашок рос без отца) поначалу отнеслась к занятию сына негативно — вонь от красок шла изрядная. Однако, когда вдруг обнаружилось, что плоды двухнедельных трудов Сашка оценены примерно в размере ее месячной зарплаты, получаемой в совхозе, — мнение матери о “баловстве” сына изменилось мгновенно. Она расчистила заваленный всякой ерундой рабочий стол покойного отца и повесила сверху яркую лампу. И уже не норовила, как прежде, отправить сына принести воды или окучить картошку, застав его за раскрашиванием...
Спустя полтора года он перешел на новую ступень — стал рисовать образцы коллекционных фигурок, по которым работали художники, готовившие модели для отливок. Теперь приходилось самому рыться в исторических книжках и проводить долгие часы у музейных витрин, делая эскизы мундиров, амуниции и оружия.
Именно оружие привлекало его больше всего. В пятнадцать лет Сашок сделал свою первую копию гусарской сабли. Оружие являлось чистейшей воды бутафорией, годной лишь украшать ковер, — тщательно выполненная рукоять крепилась к пустым ножнам.
Это было неинтересно, он стал ходить за шесть километров в совхозную кузницу — научиться работать с металлом.
Ничего не вышло, сельские кузнецы вымирали как класс, и таланты местного кузнеца дяди Андрея лежали в основном в области истребления несметного количества пива. Но увидев кузнечное дело в списке предлагаемых одним питерским техникумом специальностей, Сашок не стал сомневаться, где продолжать среднее образование.
А где-то глубоко росла и крепла мечта, потихоньку переходя в уверенность — мечта об историческом факультете ЛГУ. Ни мать, ни знакомые не поняли бы такого выбора — историк в их списке уважаемых или хотя бы приемлемых профессий никак не значился. Но окружающие давно существовали в каком-то параллельном измерении, а Сашок жил в мире, где ревели трубы, и гулко бахали медные бомбарды, и хоругви панцирных гусар на всем скаку врубались в ряды ощетинившейся багинетами пехоты...
Интерес к изготовлению оружия поневоле породил интерес к приемам владения им. Историческим фехтованием в Ленинграде середины восьмидесятых можно было заниматься единственным людям и в единственном месте — каскадерам на киностудии “Ленфильм”; любители-неформалы пребывали в глубоком подполье, под вечной угрозой статьи об изготовлении и хранении. Попробовав записаться в фехтовальный клуб “Мушкетер”, Сашок ушел, едва поглядев на первое занятие — тыканье жалким псевдооружием показалось смешной и постыдной профанацией...