Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 37)
Кравцов осмотрел единственное место, до сих пор избегнувшее его внимания. И нашел, что искал, — под откидной боковой койкой, составлявшей часть “траходрома”. Там лежала
Вот так.
Каска у Вали Пинегина БЫЛА.
Никаких же причин гулять без нее по ночным развалинам не было.
Подозрения от этого рождались достаточно гнусные. Ведь кирпичу, чтобы раздробить затылок, не обязательно выпадать из рассыпающегося карниза... Все могло произойти совсем в другом месте и другим способом. Достаточно оттащить тело в развалины и положить рядом окровавленный кирпич, — и ни у кого не мелькнет альтернативная версия случившегося, к жертвам дворца все давно привыкли...
Понятно даже, почему Пинегина оставили в руинах еще живым. Для пущего правдоподобия. Удар должен был оказаться единственным, стены контрольных кирпичей обычно вниз не швыряют... Если все происходило именно так, как сейчас нарисовало воображение Кравцова, — то неведомый преступник наверняка рассчитывал, что до утра студент не протянет... Но Пинегин оказался крепче, чем представлялось.
Стоит завтра же навестить его в больнице...
Что еще есть важное на расшифрованном листке?
Северный склон (долины Славянки?), траншея... Подробнее об этом знает, похоже, лишь сам Валя. Ну, может быть, еще упомянутый рядом некий (его?) отец.
А вот фраза о церкви наводит на размышления. Главного купола — как и прочих — на ней нет шесть десятков лет. Судя по всему, Валя собирался разыскать тут кого-нибудь, кто помнил, как выглядела церковь в далекие годы... Зачем, интересно? Связано ли это с проблемами Кравцова?
Дальше на странице все относительно понятно — но не интересно.
За что собирался отдать Антохе триста рублей Пинегин — совершенно не важно. Маринка с ее “траходромом” тоже... Стоп! Не спешите, товарищ писатель... Если нынешнее состояние студента разговоров с ним не допускает, а его девушка здесь ночевала, — от нее можно попробовать узнать кое-что...
Двадцать семь рублей стоил проездной билет выходного дня до Павловска, это понятно. А вот что собирался сделать Пинегин со схемой (чего?) — не ясно. Передать кому-то? Переделать? Переслать по факсу? Темный лес...
Очевидно лишь, что полная расшифровка рукописи сил и времени отнимет немало.
Кравцов решил пока выписать все ключевые слова, изображенные печатными буквами.
Обнаружилось их на двадцати четырех страницах пятнадцать, причем некоторые были объединены в короткие фразы: “КАСКА”, “ОПЯТЬ СНОВИДЕНИЯ!!!!!!!!!!!”, “СНОВА ПОТОП”, “КЛАДБИЩЕ — ДАТЫ”, “ГДЕ ЦАРЬ???????”, “АРХИВАРИУС”, “ХОД ИЗ КАБИНЕТА???”, “ЛЕТУЧИЙ МЫШ” (именно так, в мужском роде, без мягкого знака).
Под словом “АРХИВАРИУС” стояли семь цифр — их Пинегин писал достаточно разборчиво. Номер телефона. Судя по первым двум — “47” — жил абонент неподалеку, в Царском Селе.
Архивариус... Похоже, мысли Вали Пинегина шли в том же направлении, что размышления Кравцова. А именно — что стоит побольше разузнать о прошлом старого дворца.
Но прошлое, как выяснилось, не терпит любопытствующих.
И бьет их по головам.
Кирпичами.
Прошлым летом — спустя два года после смерти Марьяны Гносеевой — в жизни Гнома исподволь наметилась проблема. С покойной матерью, на первый взгляд, прямо не связанная — смерть той была единодушно признана естественной и вполне закономерной. Но корни проблемы уходили в прошлое. В годы, проведенные Гномом под нависшей тушей матери.
Произошло следующее: постепенно Гном перестал “ловить кайф” от аутодафе на Кошачьем острове. Сжигаемые кошки уже не казались ему Марьяной — ни жирные, ни тощие. Три или четыре раза — в том числе с похищенной у Борюсика домашней пушистой Кутей — Гном не смог кончить... Необходимо было как-то исправлять положение.
Преодолевая отвращение, он попробовал начать половую жизнь с девушками — выбирая самых подтощалых. Красотой и обаянием Гном не блистал, но с тремя партнершами — по очереди — у него дело заладилось. Поначалу...
Никакого удовлетворения Гном не получил. Если и случались оргазмы, то проходили крайне болезненно, — точь-в-точь как под Марьяной. А от желания задушить третью партнершу он вообще удержался с огромным трудом. Та, ничего не подозревая, без предупреждения оседлала его в позе “наездницы”... На этом гетеросексуальная жизнь Гнома завершилась.
Не возбуждало теперь Гнома даже маленькое невинное удовольствие — прийти в вечернем сумраке на кладбище и помочиться на могилу матери. Уже несколько месяцев он не совершал этих походов.
Гном и сам не подозревал о том — а расскажи ему кто-нибудь, ни за что бы не поверил, — но ему не хватало Марьяны. Бывает и так. Иногда сексуальность основывается не на любви — на ненависти... Других подходящих объектов для ненависти у Гнома не нашлось, кошек он давно перерос.
Полгода назад у него мелькнула смутная вначале идея — которая постепенно становилась все более реальной и к концу нынешней весны окончательно оформилась.
Гном решил вновь попробовать свои силы с девушками.
Но иначе, не на унаследованном от матери диване и не прежним способом.
На Кошачьем острове.
Как с кошками.
Если хочешь набраться незабываемых впечатлений, то гулять по кладбищу лучше в районе полуночи.
Но в минувшие дни впечатлений Кравцову хватало. И он отправился на прогулку после обеда.
На погосте — вопреки всем мрачным представлениям о подобных местах — оказалось тихо, спокойно, красиво.
Удивляла большая скученность старого кладбища. На крохотных семейных участках торчало столько крестов, что поневоле закрадывалось подозрение: не иначе как гробы тут закапывают торчком, вертикально... Но Кравцов знал, что это не так. Хотя порой домовины зарывались на разных уровнях не то что впритирку — внахлест. Дело в том, что грабительские расценки на кладбищах Питера — и официальные, и теневые — заставляли спасовцев зачастую хоронить на деревенском погосте живших и умерших в городе родственников. В Спасовке, например, могилу до сих пор копали патриархально, по старинке, — за бутылку казенной...
Прогулку Кравцова вызвало не желание поклониться могилкам родственников. Его заинтересовала фраза из тетради Пинегина: “КЛАДБИЩЕ — ДАТЫ”. Кравцов решил, что речь идет именно о Спасовском кладбище. Сейчас он ходил по узеньким наклонным дорожкам и машинально, не глядя на фамилии и портреты, записывал все подряд даты с крестов на лист бумаги: рождение-смерть, рождение-смерть, рождение-смерть...
Ладно хоть свидетелей у его странного занятия не оказалось — пусть и выходной день, но Пасха прошла, а до Троицы еще далеко... На дальнем конце кладбища, впрочем, кто-то возился на могиле — но туда Кравцов не подходил.
Работа шла механически, и мысли были заняты другим. Другой записью в пинегинском дневнике, на той же странице, что и фраза про кладбище: “ГДЕ ЦАРЬ???????”
Вопрос сформулирован без кристальной четкости. Но Кравцову считал, что знает, о чем речь.
Дело в том, что недолгое соседство с последним императором — прикупившим “Графскую Славянку” для охотничьих забав — породила потом массу легенд среди спасовских обывателей.
Например, в двадцатые годы, когда гражданская война уже отгремела, а коллективизация еще не грянула — жил в Спасовке мужичок с простым таким прозвищем: “Царь”. Прозвище еще полбеды, так он и лицом походил на Николашу, благо внешность последнего монарха народ хорошо помнил, хоть и изъяли царские портреты к тому времени отовсюду... Понятное дело, ползли слухи, что один из великих князей любил ходить на сторону, причем, извращенец этакий, предпочитал именно крестьянок фрейлинам да дворцовой прислуге. Мужичок тех сплетен о покойной своей мамаше никак не подтверждал, но, что характерно, бороду и прическу стриг точно так, как носил покойный император. И на прозвище “Царь” откликался. Может, то было просто безобидное чудачество, которое могло скверно закончиться в бурные тридцатые годы.
Но “Царь” до великих чисток не дожил, скончавшись скоропостижно и весьма странно — пообедав, пожаловался на боль в животе, которая все усиливалась и усиливалась — и к вечеру умер в страшных мучениях, скорой помощи тогда и в помине не было... Вскрытием, понятно, тоже никто не озаботился. Старики, рассказывавшие Леньке Кравцову про смерть довольно молодого “Царя”, утверждали, что случился с ним заворот кишок, произошедший от съеденных очень наваристых, жирных щей с убоиной, запитых ледяной колодезной водой. Может так оно и было, дело темное... Кравцова история эта коснулась по простой причине: Федор Павлович Кравцов по прозвищу “Царь” приходился ему родным прадедом... Когда Леньке исполнилось шестнадцать, в стране происходил бурный ренессанс монархической идеи — наряду с множеством других напрочь позабытых идей. Люди вытаскивали из тайников давно там пылящиеся родословные (или хорошо платили за составление новых) — возводящие их род к Гедеминовичам, Рюриковичам, а то и к самим Романовым... Тогда Кравцов посчитал весьма лестным числить себя потомком, пусть и внебрачным, императорской фамилии. Юношеская дурь, конечно, — но рассказы стариков о “Царе” он слушал куда внимательнее, чем прочие их пропахшие нафталином байки...