Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 1)

Виктор Точинов

Тварь. Графские развалины

Светлой памяти моего отца, Павла Сергеевича Точинова, чье детство прошло в местах, описанных в романе.

Предуведомление автора

Роман полностью основан на реальных фактах. Имена персонажей, названия некоторых организаций и населенных пунктов изменены. Также автором в нескольких случаях сдвинуты даты имевших место событий.

Пролог

Гробокопатели. 18 июня 1988 года

Честно говоря, была в их оборудовании и снаряжении одна несообразность. И Коля Лисичкин, для которого этот сезон оказался первым, опасался: вдруг найдется поблизости кто-нибудь глазастый да вдумчивый, — заметит и сделает выводы об их малозаконной деятельности? И — позвонит куда надо?

Несообразность состояла в следующем: на “Беларуси” с экскаваторным ковшом — главном орудии раскопок — имелись большие красные буквы, извещавшие, что принадлежит сие чудо техники не кому-либо еще, а именно СУ-13, то есть строительному управлению с таким вот неудачным номером. На небольшом же вагончике-бытовке, наоборот, была надпись, из которой следовало, что владельцем передвижного жилища является структура, именуемая “Главсвязьмонтаж” — хотя эти буквы терялись среди потеков ржавчины. Зато огромная аббревиатура ДРСУ-5 на спинах их спецовок виднелась издалека...

Вот Лисичкина и терзали сомнения: за кого же их должны принимать случайно проходящие мимо люди? За строителей? За связистов-монтажников? За дорожников?

Последний вариант отпадал сразу. Долина Славянки здесь широкая, километра три, но с очень пологими склонами. Дороги через нее проходили — связывали в нескольких местах деревни, расположенные наверху, вдоль берегов громадного оврага... (Или не оврага? Или каньона? Коля Лисичкин слабо разбирался в топографии, но для оврага имевшая тут место деталь ландшафта была крупновата.)

Беда в том, что упомянутые дороги возникли много десятилетий назад самочинно, накатанные сначала крестьянскими телегами, а впоследствии тракторами и прочей совхозной техникой — картофельные и другие поля занимали изрядную часть оврага-каньона. Летом кое-как можно было проехать по этим грунтовкам на легковушке, осенняя распутица делала подобное мероприятие более чем рискованным... Дорожные же службы не баловали своим вниманием магистрали, отсутствующие на их картах и схемах. Игнорировали их существование. Поэтому огромные буквы ДРСУ на спине раздражали Лисичкина.

Но Стас Пинегин — организатор и руководитель экспедиции — держался с уверенным спокойствием.

— Не ссы, Лисилидзе, — покровительственно говорил он. — Здесь, слава аллаху, Ленинградская область, а не Адыгея какая-нибудь. Это там, не успеешь к кургану на бульдозере подъехать, тут же подбегут: кто такой, да есть ли бумага разрешающая, да не хочешь ли ты часом скифское золотишко втихаря замылить... А тут: роют себе люди в спецовках траншею — никто и не почешется. Роют — значит надо. Понятно?

Лисичкин кивал: понятно. Но сам продолжал сомневаться. Он завидовал непробиваемой уверенности Стаса. И многому другому в нем завидовал, в особенности же двум вещам: успеху у женщин, которого Стас добивался как-то на удивление просто, как-то вроде и не прилагая к тому стараний; и легкости, с которой тот расставался с деньгами, — и тем не менее никогда не испытывал в них недостатка.

С семнадцати лет Лисичкин, не избалованный избытком финансов и женским вниманием, уговаривал двоюродного дядьку взять его в дело. (Именно такие родственные отношения связывали их со Стасом, хоть и был тот всего на восемь лет старше.) Уговаривал, уговаривал, — и уговорил-таки этим летом.

Но все оказалось не так легко и романтично, как представлялось по рассказам родственника, от которых захватывало дух у юного Лисичкина. Рассказы те никак не передавали липкий, ползущий по хребту холодок страха. Не передавали постоянного подспудного ожидания, что вот-вот на плечо склонившегося над раскопом Коли опустится тяжелая ладонь, и сухо-казенный голос поинтересуется: а чем, собственно, они тут занимаются?

Но пока — уже третий день — никаких эксцессов не происходило, Стас оставался непробиваемо спокоен, а третьему и последнему члену их маленького коллектива, Скобе, всё, похоже, было по барабану.

Скоба — это не кличка, но законная, от родителей унаследованная фамилия. Ею обладал рыжеволосый парень лет тридцати, с белой кожей, к которой никак не хотел приставать загар. Скоба, отличаясь крупными габаритами, казался при этом не мускулистым, и даже не жирным — но каким-то рыхлым. Рассыпчатым... Вид у него вечно был сонный и ко всему на свете равнодушный. Но дело свое Скоба знал и длинным языком не отличался — недаром работал у Стаса четвертый сезон, а болтуны у того не задерживались.

Дело в том, что зарабатывал на жизнь двоюродный Колин дядька профессией весьма специфичной. Она отнюдь не числилась в Едином тарифно-квалификационном справочнике, охватившем, казалось бы, все мыслимые и немыслимые специальности...

Стас Пинегин был черным следопытом.

В чем-то дело его жизни роднилось с черной археологией. Именно среди черных археологов Пинегин начинал свою карьеру. Но достаточно быстро сменил специализацию, убедившись, что власти ведут самую жесткую борьбу с любителями самочинных раскопок — проводить лучшие годы за колючкой не хотелось.

Хотя многие черные следопыты тоже ходили под угрозой пары-тройки статей УК — те из них, кто промышлял сбором, восстановлением и продажей оружия, долгие десятилетия пролежавшего в земле на местах былых сражений. Стас же оружием не баловался. Ну, почти не баловался. Изредка, конечно, случалось — особенно в последний год или два, когда спрос на стреляющие и взрывающиеся предметы вырос неимоверно — на окраинах Союза вот-вот грозили вспыхнуть локальные войны, стыдливо именуемые “межнациональными конфликтами”, а вокруг крепнущего кооперативного движения вдруг зароились спортивного вида стриженые парни. (Как их называть, пока еще шли споры — не то рэкетиры, не то рекетёры...) Но специально за старыми автоматами, винтовками и боеприпасами Пинегин не охотился.

Он специализировался на вещах, в УК не упоминаемых, но за которые коллекционеры выкладывали хорошие деньги. Награды, пряжки, бляхи, прочие детали амуниции, нагрудные знаки, даже помятые котелки давали стабильный доход. Обычная солдатская пряжку с готической надписью “С нами Бог!” могла принести вполне реальные деньги — если знать, куда и к кому обратиться. Стас знал.

Но это всё были семечки.

Настоящие дела начались в перестроечные годы — когда Михал Сергеевич, казалось, не спал ночами, думая, чем бы еще порадовать своего “друга Гельмута” и прочих заграничных друзей. Одним из подарков канцлеру ФРГ стало открытие в Москве и Ленинграде филиалов германских организаций, до сих пор занимавшихся розыском соотечественников, канувших в войну на российских просторах. Теперь каждый советский гражданин мог туда обратиться — предъявить металлический жетон “смертного медальона” немецкого солдата, указать на карте, где найдены останки — и получить законную награду. Пятьсот немецких марок. Жетоны, разумеется, принимались только целые, не разломленные по глубокой центральной насечке, — то есть принадлежавшие немцам, не похороненным в свое время по всем правилам.

Понимающие люди сразу сообразили, какой это Клондайк.

Конкуренты Стаса и его коллег — клубы “красных следопытов”, проводившие раскопки в местах боев с ведома и благословения властей, сразу начали обращать куда меньше внимания на засыпанные в старых блиндажах и окопах скелеты красноармейцев. С тех какой доход? Приедут какие-нибудь старички, положат цветы на холмик ушедшего в сорок первом на фронт отца или брата, поблагодарят со слезами в голосе, — и всё. Конечно, далеко не всем затуманили глаза и совесть дойчемарки — многие “красные следопыты” продолжали делать свое нелегкое дело, не гонясь за вознаграждением. Но и поддавшихся “медальонной лихорадке” хватало.

Следопыты же черные, и до этого особым патриотизмом не отличавшиеся, поголовно начали форменную охоту за мертвецами вермахта. В местах Ленинградской области, где гитлеровцев пропало без вести особо много — в Синявинских болотах, например, — царил небывалый ажиотаж гробокопателей. Как всегда бывает в подобных случаях, конкуренция приводила к стычкам между следопытами. Дело порой доходило до стрельбы из старого, любовно восстановленного оружия...

Стаса Пинегина перспектива схлопотать пулю из какого-нибудь древнего ППШ или МП-38 не привлекала. И он решил поискать удачу в стороне от объятой алчностью толпы коллег. Тем более что этой весной у него появилась интересная наводка.

...Недобрые предчувствия Коли Лисичкина сбылись. Неприятность случилась на третий день работ — хотя и оказалась несколько иного плана, чем он опасался.

Все шло как обычно. Скоба восседал за рычагами “Беларуси”, манипулируя ковшом. Траншея медленно удлинялась, ползла вниз по очень пологому склону — туда, где сквозь кусты едва проглядывала узенькая ленточка Славянки. Стас двигался следом за трактором, уверенными движениями профессионала прощупывал дно длинным металлическим щупом — портативные и чувствительные металлоискатели оставались пока еще мечтой для черных следопытов (да и интересовал Пинегина сейчас не металл).