Виктор Точинов – Резервная столица (страница 44)

Надо было уходить. Но они остались, решив заночевать здесь. Уходились за два дня, намаялись. К тому же у роты появилась дополнительная проблема — раненый.

Морпех Паша Логинов был, без сомнения, удивительно везучим человеком. В бою на гороховом поле чудом избежал смерти от снаряда, прилетевшего в его стрелковую ячейку. В бойне, устроенной немецкими пулеметчиками на гриве, Паша был впереди, и почти все, кто бежал с ним рядом, погибли, — он снова уцелел.

А вот на подходе к хутору удача не то отвлеклась на миг, не то зажмурилась, и Паша единственный из всех не разминулся с пулей из древнего "максима". Однако и здесь в итоге повезло: пуля пробила мякоть левой икры, не зацепив кость. Сквозная рана не казалась опасной для жизни, ее обильно залили йодом, найденным на хуторе, перевязали, изведя бинты из двух индивидуальных пакетов. Вот только шагать Паша теперь не мог, даже поддерживаемый товарищами.

Яков искоса поглядывал на Гонтаря. Оставит завтра поутру морпеха здесь, выдав гранату? Гонтарь приказал сладить носилки из куска брезента и двух жердин, накануне они убедились, что на плащ-палатке хорошо носить раненых лишь на малые расстояния, при дальних переходах и те, кто тащит, намучаются, и раненому несладко приходится. Но и с нормальными удобными носилками пошагай-ка час за часом по лесу…

В доме были кровати, но там решили не ночевать. Забрали тюфяки, подушки, одеяла, устроились в сенном сарае. Не в том, откуда стрелял пулеметчик, — в дальнем, находившемся у опушки леса. В пустом жилом доме Гонтарь оставил две горящие керосиновые лампы — если кто-то подкрадется в темноте, решит, что чужаки именно там. Часовых тоже выставили — двоих на хуторе, двоих на дальнем холме, в заброшенном доме. А с моста старшина приказал отодрать и бросить в речку несколько досок настила, и никакой транспорт теперь проехать там не мог. В общем, было сделано всё, чтобы застраховаться от неприятных сюрпризов.

Яков думал, что после заполненного событиями дня (и после сытного ужина) провалится в сон мгновенно, как вчера. На деле получилось иначе. Два часа, до своей очереди заступать на пост, ворочался и не мог уснуть. Из головы не шел расстрелянный старик, его переполненный ненавистью взгляд. Кем он был? Отчего решил умереть, но подстрелить хоть кого-то из советских солдат? Шансов перебить всех не было, не мог этого не понимать… Воевал в Гражданскую за белоэстонцев или за Юденича — и с тех пор затаил злобу? Или уже в наши дни пострадал после восстановления советской власти? Землю, например, отобрали, или мельницу, или хозяйство обложили непосильным налогом и вели дело к раскулачиванию и высылке? Теперь можно только гадать…

Он пытался разобраться и понять: изменилось что-то в нем после того, как своими руками убил человека? Возможно, и до того в перестрелках пулям Якова случалось находить цель, но там все было иначе: стреляешь ты, стреляют в тебя, нет времени сомневаться, а фигурки далеких противников кажутся живыми людьми не более, чем грудные мишени в тире.

А вот так, глядя в лицо, Яков стрелял в человека впервые. И теперь пытался понять: что-то изменилось в нем самом после выстрела или нет? Так ничего и не надумал — поднялся и заступил в караул.

ЭПИЗОД 4. Госпожа удача

Проснуться пришлось самым ранним утром, на рассвете. Разбудили часовые, прибежавшие с дальнего холма: немцы! У моста! Сколько их, бойцы сказать не смогли — видели два мотоцикла, видели тентованый грузовик, — приехавшие на нем солдаты рассыпались по берегу, искали брод. Вернее, покатый берег, где можно съехать в неглубокую воду. А сколько еще людей и техники у них оставалось под прикрытием леса, неизвестно.

Спали в одежде, вещмешки были уложены с вечера, так что сборы не затянулись.

— Брод на этой переплюйке найти недолго, — сказал Гонтарь. — Скоро тут будут. А нам с носилками быстро не побегать. Надо их задержать.

Спросил у морпехов:

— Пулеметчики есть? С "максимом" сладите?

— Я пулеметчик, — отозвался один из бойцов, а вторым номером вызвался курсант Габаридзе.

— Издалека по ним постреляете, едва тот холм перевалят. И до последнего патрона не геройствуйте, не то окружат и уйти не дадут, — инструктировал Гонтарь. — Дайте несколько очередей, чтоб залегли, и догоняйте нас бегом. Прямиком на восток держитесь, по солнышку. Если не догоните или разминемся, то в пяти кэмэ отсюда большак, вы на него не суйтесь, идите лесом вдоль него налево, там будем вас поджидать.

Пулеметчики вскарабкались на чердак, четверо подняли носилки с раненым… Пошагали.

— Поджечь бы напоследок гнездо бандитское, — сказал курсант Белопольский. — Не случайно немчура тут объявилась, точно они привели.

Гонтарь ответил неприязненно:

— Ты, Гена, много в жизни домов построил, чтоб так вот жечь-то запросто? Мы ж еще сюда вернемся, чертей этих выселим, нормальные люди жить будут.

Яков поглядывал на него с удивлением. Удивляли не слова Игната, а здоровенный топор в руке старшины, прихваченный им с хутора. Зачем, интересно? Что задумал?

На оставшемся позади холме прозвучала пулеметная очередь, разрушенный мост надолго немцев не задержал, — и все без команды прибавили шагу. Быстрая ходьба расспросам о назначении топора не способствовала, и выяснилось все позже, на привале.

Гонтарь приказал разбинтовать ногу морпеха Паши, осмотрел внимательно рану. И даже, наклонившись, принюхался к ней. Констатировал:

— Везучий ты. Не началась гангрена… Забинтовывайте.

И старшина, размахнувшись, зашвырнул топор в кусты.

— Ты что же, мне ногу рубить собирался?! — изумился Паша. — Прямо в лесу вот, на пеньке?!

— Собирался, не собирался… уже без разницы. С двумя ногами жить будешь, за девками еще побегаешь.

Стрельба на хуторе давно смолкла, но пулеметчики так и не появились. Хотелось все же надеяться, что они не смогли отыскать место встречи, а не увлеклись, не упустили в горячке боя подходящий для отхода момент… После сорока минут ожидания Гонтарь скомандовал:

— Пошли дальше. Если парни живы, сами выбираться будут.

Все время двигаться к востоку лесами не получалось. Начались открытые места — поля, луга. Первое поле пересекли без опаски, укрытые от взглядов со стороны, — росли там плотные ряды каких неизвестных Якову растений, высоких, в рост человека, усеянных длинными тонкими стручками. Услышав от Гонтаря, что это капуста, Яков изумился, видел он растущую на огородах капусту, — ничего общего. Заморская какая-то, китайская? Размял в пальцах лист — пахло от него и вправду капустой. Но ничего похожего на кочны, хотя бы маленькие, разглядеть в сплетении ветвей не удавалось. Потом сообразил: капуста ведь двухлетняя! Наверное, в этих стручках семена, из которых вырастают на следующий год растения привычного вида.

Капустное поле закончилось. Впереди было обширное пастбище, разделенное на несколько частей низкими изгородями, но никакая скотина там сейчас не паслась. Прикрыть, замаскировать изгороди не могли, к их столбам были приколочены на трех уровнях горизонтальные жерди, и просматривалось пастбище насквозь. А на дороге как на грех застряла длинная немецкая колонна, техника никуда не ехала, стояла вдоль обочины. Возможно, впереди случилась какая-то неприятность. Натолкнулись на взорванный мост, например. Или на сопротивление большой группы окруженцев. Последнее даже вероятнее — с востока доносились звуки далекого боя.

Якова слабые, еле слышные звуки пушечных выстрелов порадовали. Есть, значит, надежда, что фронт не укатился слишком далеко на восток, что они не шагают в никуда, что скоро выйдут к своим… Но для этого предстояло как-то пересечь пастбище.

— Хоть на четвереньки вставай и овец изображай, — невесело пошутил кто-то.

— А мне кого тогда изобразить? — спросил морпех Паша. — Барана, ногу подвернувшего? Или волка, овцами в плен взятого?

Время шло. Немцы не уезжали. Так ничего и не придумав, остатки роты двинулись краем поля прочь от дороги. Поперек рядов идти было гораздо труднее — приходилось таранить их, с хрустом ломая сочные стебли.

Опасение, что так шагать придется очень долго, не оправдалось. Пастбище пересекала ведущая в нужном направлении канава, достаточно глубокая, чтобы незаметно передвигаться по ней не ползком, а слегка пригнувшись. Так и поступили, но сначала в канаве залегли, подождали, готовые в случае чего броситься обратно в укрытие, в капустные джунгли, — пришлось пересечь метров десять открытого пространства между полем и канавой, и немцы могли случайно заметить этот маневр. Не заметили, не проявили никакой активности, и группа снова двинулась на восток.

Носилки теперь пришлось тащить не вчетвером, вдвоем, иначе на дне канавы было не разместиться. Ничего, как-то справлялись, менялись почаще. Куда более серьезная проблема обнаружилась позже: канава постепенно, незаметно, но становилась всё мельче, и приходилось сгибаться все сильнее, чтобы головы не торчали на виду. Потом и это перестало помогать…

Остановились, залегли, когда стало ясно, что обманывать себя дальше смысла нет: немцы заметят их, если взглянут сюда в бинокль. А поглядывать во все стороны должны непременно — сидят на дороге живыми мишенями и наверняка не хотят, чтобы кто-то подобрался незаметно и устроил здесь тир.