Виктор Точинов – Демоны Рая (страница 27)

Переломный момент наступил, когда в Общину потянулись люди значимые. Вернее, считавшие себя таковыми. Элита, сливки обреченного на гибель мира. Бизнесмены, крупные чиновники, политики… Ну, к последним у меня вопросов не возникало: эти объявят себя верующими в кого угодно, в любого Мумбу-Юмбу, если паства Мумбы-Юмбы составит значительную часть электората.

Не знаю, что думал на сей счет Учитель, но мне не раз приходила крамольная мысль: запущенный им процесс создания псевдорелигии вышел из-под контроля. Неофиты сами сочиняли священные тексты (безбожно перевирая и перетолковывая известные им обрывки информации об Учителе и нас, его учениках, и не брезгуя плагиатом из Библии, Корана и Торы), сами разрабатывали все более усложняющиеся ритуалы, формировали духовенство со сложной иерархией.

Доходило до смешного. Чистые из Зеленогорской обители собрались предать меня (меня!) мучительной смерти. Как лже-Петра, не знающего основ священного канона. Я, конечно, вправил им мозги на место, но случай показательный.

Успел произойти и раскол. Лодейнопольские еретики, проповедовавшие догмат о первородстве Зоны над Учителем при нынешней их равновеликости, были осуждены Сосновоборским собором, но не раскаялись и продолжали раскольническую деятельность.

Учитель не обращал на всю эту возню внимания. Община продолжала делать свое главное дело – просеивала неофиток, отбирая тех, кому предстояло отправиться в Потаенную обитель. Все прочие аспекты деятельности Чистых, по его мнению, не стоили разговора. Чем бы дети ни тешились…

– Сделаем привал, Петр.

– Ты устала? – удивился я.

– Посмотри на свои ноги.

– М-да-а…

Привычка отключать боль, полностью снимать усилием воли болезненные ощущения сыграла со мной дурную шутку. Кроссовки практически развалились, ноги кровоточили, а я шагал и не замечал.

Зря вообще связался с кроссовками… Представил, как придется отшагать сотню с лишним верст в «берцах» (кому приходилось, тот поймет), – и сменил обувь на более легкую. И, как оказалось, менее долговечную.

– Дошагаю, – решил я по завершении осмотра. – Хоть босиком, а дойду. Осталось-то километров тридцать.

– Не годится, Петр. Про Семена-чудотворца рассказывают вещи поразительные… Мы оба должны быть в форме, когда столкнемся с ним.

– Знаю я эти слухи… Столько всего слышал, например, про себя, любимого. Все надо делить на десять.

– Боюсь, здесь не тот случай. Он действительно сильнейший аномал, не знаю уж, как избежавший нашего внимания. И окружен тысячными толпами одураченных поклонников.

– Да хоть стотысячными… Разбегутся, как напуганные тараканы.

– Разве мы посланы их разогнать? Мы должны показать им истинный путь, отвратив от ложного. Негоже делать это босиком и оставляя за собой кровавый след на земле.

– Уболтала… Ты, Марианна, мертвого уболтаешь. Какие будут предложения?

«Марианну» она пропустила мимо ушей, хотя когда-то каждый раз поправляла. Марианной я называю Марию, если нечего возразить на ее слова, не больно-то мне нравящиеся.

Она излагает предложения:

– Передохнуть. Полечить твои ноги. Раздобыть обувь. Переночевать где-нибудь неподалеку от Волхова и явиться туда утром, свежими и бодрыми.

– По-моему, впереди еще один блокпост. Обувь можно раздобыть там, а потом разберемся с остальными пунктами программы.

Блокпост был временный – два грузовика перекрыли трассу, поблизости постовые растянули большую палатку – и не имел отношения к тщетным попыткам властей удержать ситуацию под контролем. Вообще к властям отношения не имел.

Возможно, небритые личности числом около десятка, обмундированные и вооруженные с бору по сосенке, были бандитами из «самообороны». Возможно, просто бандитами, меня мало интересовала их видовая принадлежность и прочие анкетные данные. А вот размер их обуви – очень даже.

Грузовики – армейский тентованный «Урал» и «ЗИЛ» затрапезно-фермерского вида – стояли так, что в щель между кабинами можно было проходить по одному. У щели нас поджидали трое, все с автоматами. Асфальт рядом с троицей был странного цвета, словно там небрежно замыли пятна крови.

Еще один бандит сидел в кабине «Урала», распахнув водительскую дверцу и свесив ноги наружу, у этого под рукой имелся ручной пулемет.

Остальные копошились поблизости, занимаясь своими делами, и даже не подумали залечь, укрыться, взять нас под прицел. Много чести для двух пешеходов.

– Кто такие будете? – спросил один из троицы, высокий, белобрысый, до одури самоуверенный; видно, что главарь или хотя бы в большом здесь авторитете.

Судя по тону, бандиту не хотелось со мной знакомиться, и вопрос он задал исключительно для проформы. Ну, зачем знать имена тех, кого грабишь и убиваешь?

Судя же по взглядам, ему с коллегами хотелось поближе познакомиться с Марией. Поплотнее. Потеснее. В разных позах и не по одному разу.

– Я примас Петр, а это Мария.

Главарь о нас не слышал. Или слышал, но не поверил.

– Значит, так… Ты, Примус, идешь куда шел. Быстро-быстро двигаешь булками и не оглядываешься. А ты, мадамочка, изволь-ка в палатку для проверки документов и составления, значит, протокола.

Он сделал паузу, ожидая возмущенных вопросов: «Какая палатка?! Какой еще протокол?!». Не дождался и продолжал:

– Очень ты, мадамочка, одну домушницу с лица напоминаешь, чё в Войбокало, значит, домов так с десяток выставила.

Былой Питер Пэн после таких слов уже затеял бы стрельбу или что-нибудь еще членовредительное. А обладай он, тогдашний, моими нынешними возможностями – бандиты повалились бы на дорогу обмякшими куклами с мозгами, очищенными от всего, даже от простейших рефлексов, и прожили бы ровно столько, сколько способен выдержать человеческий мозг без доступа кислорода. Мы ведь дышим и не задумываемся о том, что внешнее дыхание тоже рефлекторная деятельность.

Мне, Петру, такой подход кажется диким и чуждым. И я во время короткого обмена репликами с постовыми всего лишь потянулся мыслью к Учителю, но он явно был чем-то всерьез занят и, мгновенно оценив проблему, отпасовал меня к Пабло, словно шарик для пинг-понга.

С Пабло особо не пообщаешься… Ни словами – он не знает ни английского, ни русского, я не в ладах с испанским, – ни ментально, такой уж Пабло человек, суровый и необщительный. Он просто наделил меня тем, что я хотел получить.

– Чё застыл-то, Примус? Шагай, шагай, пока отпускают.

– Сделаем иначе, – сказал я. – Ты и ты – разуваетесь. Остальные сворачивают лагерь и грузят имущество. Ваш пост ликвидируется.

Белобрысый главарь засмеялся так, словно услышал от популярного комика лучшую шутку сезона. И, не прекращая смеяться, потянул спуск автомата, направленного на меня. Вернее, бандит считал, что на меня, – и не потрудился опустить глаза, чтобы проверить этот очевидный для него факт.

Очередь не прозвучала, первый выстрел стал последним. И вот тогда-то главарь уставился на автомат, на его развороченную ствольную коробку, на ствол, изогнувшийся вопросительным знаком. Клешне белобрысого тоже досталось при мини-взрыве – кровь все обильнее капала на асфальт. Как раз туда, куда проливалась кровь застреленных отморозком.

Оружие остальных – и тех, кто был поблизости, и тех, кто слонялся в отдалении, – постигла схожая судьба: стволы изогнулись где крючком, а где и штопором.

Пабло (а заодно и я сейчас) сильнейший «резонансник», для него (и для меня сейчас) такие фокусы – легкая разминка.

Тот бандит, что сидел в «Урале», уже при звуке наших имен проявил признаки мозговой деятельности: наморщил лоб, как будто вспоминая что-то… А сейчас, едва взглянув на изуродованный пулемет, отреагировал иначе, чем его товарищи. Не стал хвататься за нож или пистолет, а буквально выпал из кабины и пополз к нам с Марией. На коленях.

Тем временем я продолжил использовать таланты Пабло. Воздел руки над головой величественным жестом (я долго его репетировал, избавляясь от порывистой, суетливой пластики движений Пэна), затем медленно развел в стороны.

Повторяя мой жест, машины поднялись над дорогой, как два пролета разводимого моста, застыли вертикально кабинами вверх, словно вообразили себя космическими ракетами и собрались газовать прямиком на небеса. Но полет не состоялся, машины рухнули по обе стороны дороги. Одна зацепила палатку, там кто-то истошно завопил.

Бандиты оставили в покое пистолеты, сильно деформировавшиеся в кобурах, и ножи, намертво сросшиеся с ножнами. Бросились наутек кто куда, а послушались бы сразу – могли бы уехать на колесах, как белые люди.

Сбежали не все. Двоим я не позволил, памятуя о нужде в обуви: с бедолагами приключился временный паралич нижних конечностей. А пулеметчик, лишившийся пулемета, и не пытался скрыться. Пресмыкался у наших ног, заглядывая снизу в лица. Пытался что-то объяснить, получалось не очень.

– Петр, да? Я сразу… да, тот… а я… с ними, но я…

Заглянул к нему в душу. Да, нагрешил парень, еще как нагрешил. Но не лицедействует, действительно раскаивается, ищет тропку к истине и свету.

Возложил руку ему на чело, пометил печатью Учителя. Выдал инструкцию:

– Ступай в ближайшую обитель Чистых. И покайся там в убийствах своих, и в блудодеяниях своих, и в воровстве своем – покайся и будешь прощен. Ступай!

Он отправился каяться. Причем проявил личную инициативу – так и пополз, не вставая с колен.