Виктор Тарасов-Слишин – Исповедь колдуна. Трилогия. Том 2 (страница 6)

Я поежился. Мне, кроме всего прочего, придется ходить в школу, учить уроки, постоянно общаться в школе с салагами… Черт! Все это мне не очень-то нравилось. Как ни крути, а получалось, что все плюсы новой жизни уравновешивались не менее весомыми минусами. Взрослому человеку начать вести жизнь подростка, перспектива не из приятных.

А кто тебя заставляет задерживаться на этой стадии, Ведунов? – спрашивал я сам себя. – Все твои умения, специальности, память останутся при тебе. Даже твоя магическая сила. Живи и постарайся быстрее взрослеть. Заставь других считаться с тобой. И, кроме того, у твоего старого тела есть хозяин. Не забывай, что ты только его копия. Не забудь, что твой оригинал, которому ты обязан своим существованием, лежит внизу, почти рядом. Поэтому ты обязан помочь ему всем, чем только сможешь. Постарайся поднять его на ноги. Не забывай, что это у него, а не у тебя, есть мать, дети и внезапно возвратившаяся жена. Он сам должен нести свой крест, выполнять свои обязанности перед родными и близкими. Но ты должен помочь ему!

Кроме того, заявить, что я двойник Ведунова, кому-либо было бы верхом глупости. Появятся мордовороты в белых халатах и быстренько отправят по единственной дороге – прямиком в сумасшедший дом. Кто из наших сограждан, находясь в здравом уме и ясной памяти, способен поверить в переселение душ?

Так я выбрал окончательно не слияние наших разумов, а раздельное существование. Должен ведь я был как-то отблагодарить людей, телом сына которых я сейчас владел и именно поэтому остался жив и здоров.

Глава 3

Еще три долгих дня я провел в больнице, пока не упросил Виктора Ивановича меня выписать. И все эти три дня, обычно по ночам, я прокрадывался в восемнадцатую палату и накачивал своего двойника энергией пока он спал, полностью израсходовав на него почти всю энергию своего семени.

Аура двойника восстановилась полностью и не выглядела теперь опасно тусклой. Меня только очень беспокоило то, что она оставалась все эти дни серого цвета. Это был цвет равнодушия, душевного надлома и апатии. Но с этим я пока ничего не мог поделать, и меня очень беспокоило то, что я никак не мог связаться со своим двойником с помощью мыслесвязи. По-прежнему мешала зеркальная стена – сфера, которая не пропускала в его сознание мой зов, и я понял, что в результате смирновских событий сознание двойника получило психическую травму, размеров которой я просто не мог осознать. Двойник оставался открытым для обычного общения и был закрыт во всех диапазонах сверхчувственного восприятия. Его дар каким-то образом закапсулировался, создав такую непробиваемую защиту, мощи которой я не мог себе представить.

С помощью обычных средств человеческого общения что я ему мог сказать? Представиться Ведуновым, почему-то оказавшимся в теле подростка? Попытаться слиться в оригиналом в единое целое? А как я мог это сделать, если даже моим попыткам связаться препятствовал зеркальный блок? Оригинал вполне мог не поверить незнакомому долговязому подростку, посчитать его слова не стоящими внимания, бреднями, мог прогнать.

Обдумав в последние дни эту проблему, я решил оставить своего двойника в покое, не говорить ему ничего о моем существовании и положиться во всем на целительное воздействие времени.

Светлана наведывалась в восемнадцатую палату почти каждый день и выходила оттуда со слезами на глазах. Притаившись где-нибудь в стороне, так, чтобы она не могла меня видеть, я с каким-то болезненным любопытством глядел на эту, ставшую для меня чужой, женщину. Конечно, я замечал, что она страдает, что ей приходится несладко во время посещения восемнадцатой палаты, но в моей душе почему-то не было ни капельки жалости. Если она даже вовремя спохватилась и оставила своего программиста, все равно теперь я не ощущал к этой женщине былого влечения. Любовь, сжигавшая меня долгих восемь лет, ушла безвозвратно.

В последний день перед самой выпиской меня ожидало еще одно, самое последнее потрясение. Я крутился внизу возле кастелянши, ожидая когда она освободится от своих дел и выдаст мне принесенную накануне Зоей Владимировной верхнюю одежду.

Распахнулась входная дверь и я увидел, как в коридор вошла Светлана. Она была не одна. Крепко держась за руку, рядом с ней шли дети.

Я замер и тут же забыл о своей одежде, которую протягивала мне кастелянша. Молча, с трудом удерживаясь, чтобы не подбежать, не поднять ребятишек на руки, я стоял, едва сдерживая слезы, вдруг подступившие к моим глазам.

Значит, не одна прилетела Светлана в Дудинку. А может быть, их привезла теща?

Я смотрел как все трое прошли по коридору и скрылись за дверью восемнадцатой палаты. Что я при этом чувствовал, я просто не могу объяснить. Любовь к детям, боль расставания – все сплелось в моей душе в один огромный клубок переживаний. Я стоял неподвижно, прижимая одежду к своей груди, пока меня не турнула сердитая кастелянша.

– Чего столбом встал на дороге? Отойди в сторону!

Может быть, дети помогут Юрке сбросить с себя настроение равнодушия ко всему, подумал я, поспешно натягивая на себя в своей палате костюм и собирая в хозяйственную сумку оставшиеся в тумбочке продукты, которые не успел сплавить соседям.

Все таки я не нашел в себе сил, чтобы покинуть больницу, пока мои ребятишки сидели у двойника. Я ждал, пристроившись на стуле у входа в нервное отделение, поминутно вставал и заглядывал в коридор. И дождался. Светлана, по-видимому, специально отослала ребятишек раньше, чем собралась выходить сама. Дети вышли из восемнадцатой палаты странно притихшими. Видно, у них в сознании не могло уместиться, что их папа, такой большой и сильный, лежит беспомощно в больнице.

Я не удержался и, когда они остановились у дверей, тихонько мысленно позвал дочку через звездочку внимания.

– Здравствуй, Юленька!

Она тут же повернулась в направлении восемнадцатой палаты.

– Папочка, это ты? Почему ты так долго молчал и не хотел говорить со мной мыслями, папа? – мысленно произнесла она.

– Я не папа, Юленька! Я просто дядя. – мысленно сказал я и почувствовал разочарование дочери, тут же отразившееся на ее подвижном личике.

– А какой дядя? – быстро спросила она.

– Просто дядя. Я много про тебя знаю, Юля. Твой папа мне много рассказывал про тебя и про Вову. Так что считай меня своим другом.

– А как тебя зовут, дядя?

– Зови меня Ю… дядей Андреем, Юля. Видишь стоит у стены напротив выхода: худой и очень длинный.

– А почему папа со мной не говорит мыслями? – повернувшись ко мне, спросила она.

– Потому что он болен, Юля. И, возможно, еще долго не сможет говорить.

– Тогда я буду говорить с тобой! – решительно заявила дочь.

– Согласен. – ответил я. – Только помни, о чем тебя предупреждал папа, береги свой дар. И постарайся быстрее вырасти… И еще помни: когда тебе понадобится моя помощь, зови, не стесняйся. А теперь, подойди ко мне и мы с тобой познакомимся вслух, с помощью обычных слов.

Дочь послушно подошла ко мне.

– Здравствуй, дядя Андрей! – серьезно сказала она и подала мне маленькую руку.

– Здравствуй, Юля! – также серьезно ответил я. – Может быть ты познакомишь меня с твоим младшим братишкой?

Дочь быстро повернулась к стоящему в стороне насупившемуся Володе и пронзительно закричала:

– Вова, иди сюда, познакомься с дядей!

– Это не дядя, это просто большой мальчик. – независимо пробурчал Володя и не двинулся с места.

Стыд и позор! Я стоял возле здания стационара и мысленно чесал в затылке. Я не знал ставшего теперь своим домашнего адреса! Совсем забыл потихоньку выпытать его у Зои Владимировны. Как же мне теперь быть?

Я глянул на оставшиеся позади больничные двери и не спеша пошел вперед, решив положиться на случай. Мне предстояло теперь совершить много подобных промашек, пока я полностью войду в жизнь незнакомой мне семьи.

Занятый своими мыслями я не сразу обратил внимание, что меня настойчиво окликает какая-то молоденькая девица, пока рассерженная представительница женского подрастающего поколения не догнала меня и не стукнула кулачком по руке.

– Ты что, Соколов, совсем оглох? – рассерженно спросила она.

– Извини! – пробормотал я. – Задумался.

– Где ты пропадал в последние дни? – все так же строго продолжала юная девица.

– Как где? – переспросил я. – В больнице.

– А что ты там забыл?

– Болел.

– Чем болел?

– Упал с мотоцикла.

– Сильно разбился?

– Порядочно.

– Откуда сейчас топаешь?

– Из больницы.

– Куда идешь?

– Никуда, – я постепенно стал злиться. – Просто гуляю.

– И долго ты намерен гулять?

– Это что, допрос? – не выдержал я. – Отвяжись, худая жизнь!

– Ну и подумаешь! – девица гордо вздернула свой носик – Гуляй дальше себе на здоровье.

И она упорхнула, оставив меня во вполне понятном раздраженном состоянии. Поговорили называется. А тебе, Ведунов,… нет, парень, пора тебе отвыкать. Иди теперь и вдалбливай себе в память – Соколов Андрей Игоревич… А что?! Звучит тоже не плохо.

Гулять по Дудинским улицам мне пришлось больше двух часов. Но стоило мне задуматься на несколько минут, как ноги сами принесли меня к знакомому и такому родному недавно своему подъезду.

Я смотрел на знакомые ступеньки и не знал, плакать мне или смеяться. Выручила меня из этого дурацкого положения опять-таки Зоя Владимировна.

– Андрейка! Ну сколько же можно бродить неизвестно где? – услышал я знакомый, слегка задыхающийся голос. – Мы с папой с ног сбились, пытаясь узнать в больнице, почему они тебя так рано выпустили и куда ты из нее направился.