Виктор Суворов – Контроль (страница 10)
— Рви! Катька! Рви!
И Катька рядом. И у нее лицо — ужас. И не кричит она — вопит:
— Рви!
И рвет сама кольцо. И Настя рвет кольцо.
Но…
Для Холованова время остановилось, когда самолет площадку сделал и рокот оборвался. Растянулось для Холованова время гармошкой. Секунды в сутки превратились нескончаемые. В годы.
Резанул его диктор:
Все просто. За исходную точку отсчета принят уровень моря. И самолет поднялся на четыре тысячи над уровнем моря. И умные механизмы откроют парашюты на высоте двести метров над уровнем моря. И проверено все тысячу раз на песчаной косе. И та коса — на уровне моря. Может, на несколько метров выше. Но тут — не песчаная коса в Крыму. Тут Москва. Тушинский аэродром. Разве Москва на уровне моря? Из школьных учебников известно: Москва — сто семьдесят метров над уровнем моря. Это в среднем: где чуть выше, где чуть ниже. Но в любом случае высоты никак не хватает. Откроются парашюты ровно за двести метров до уровня моря, и будет поздно.
Вырвал Холованов микрофон у диктора. Трое рядом пистолеты ТТ на него вскинули. А он им глазами. А он им мимикой матерной: спасаю ситуацию!
По инструкции стрелять чекистам положено. Выхватили пистолеты все трое. Народ от них шарахнулся. Но ни один в Холованова не стреляет. Подсказывает чутье пролетарское: происходит что-то ужасное и только Холованов с микрофоном ситуацию спасти может. И на Сталина чекисты смотрят. Он бы им мимикой. Он бы им знаком. В момент Холованова прошили бы двадцатью четырьмя дырками.
Но молчит товарищ Сталин. Ни взглядом, ни жестом отношения не выказывает. Как статуя гранитная. Как стальное изваяние. Одно ему имя — Сталин! Нет его сейчас тут, в этом мире суетном. В даль веков взгляд товарища Сталина устремлен. Холованову же осталось дожидаться: обе разобьются или одна только. Катька-хохотушка может спастись. Опытная.
Над одним комочком вырвало купол, и хлопнул он, воздухом наполнившись. Над другим тоже вырвало купол. Только не хлопнул он. Не успел.
Нажал Холованов кнопку микрофонную и тоном радостным: «А демонстрировался номер: «Катя-хохотушка и мешок картошки!» Гы-гы-гы! Номер исполняли мастер парашютного спорта, рекордсмен Союза и Европы Екатерина Михайлова. И… мешок картошки! Гы-гы-гы!»
Черен лицом Холованов. Диктору микрофон в зубы: продолжай! Засмеялся диктор радостно: и мешок картошки! Колокольчиком закатился.
А Холованов — здоровенному чекисту: «Смейся, гад, застрелю!»
Встал здоровенный во весь рост и засмеялся уныло: Гы-гы-гы. И покатилось по чекистским цепочкам: гы-гы-гы. И по толпе: гы-гы-гы.
Холованов же — в пикапчик. И в поле погнал…
Купол Настя погасила за две нижние стропы. Их надо энергично и быстро на себя вытягивать. Ветра нет, потому быстро купол погас.
А Катька купол не гасит. Лежит как мешок с картошкой. По инструкции положено срочно купол гасить и подвесную систему сбрасывать. Но лежит Катька, инструкцию нарушает. Настя бегом к ней. Но не бегут ноги. Тащатся. Так ногами Настя приложилась, что, кажется, оба колена вдребезги разбиты и ступни вдребезги. И бедра. И позвоночник, наверное, в десяти местах переломан. Бежит Настя неуклюжим чучелом: погасила свой купол, гаси соседний — такова инструкция. А что его гасить? Он только наполнился чуть, не тугой, каким быть ему положено, а вялый, как мячик проколотый. Чужой гасить легче.
Всем телом, руки расставив, на него Настя бросилась. Купол Катькин не пружинил. Просто под Настиным весом увял, хотя и не отличается Настя весовыми показателями. Теперь купол быстро смять в комок. И подвесную систему отцепить. Чтобы тело не потащило ветром.
Расцепляет Настя замки, на Катьку смотреть боится.
Тут пикапчик подкатил. Из кабины — Холованов. Катьку — в парашют да в кузов. И второй парашют туда. Настю за руку — и в кабину. Только тут он ей в лицо посмотрел. И отшатнулся — не ожидал ее живой увидеть. По расчету, по логике, Насте мертвой полагается быть. А Катьке — живой.
Страшная Катька. Потеряло тело форму. Деформировано тело. Бугры и шишки везде, где не должно их быть. На глазах наливается тело чернотой, превращаясь в один сплошной синяк.
Холованов — за рулем. Настя рядом. Взгляд немигающий. Подивился Холованов: ни слова от нее, ни слезинки. Рванул с места. Рванул от толпы. Рванул от криков.
А в небе — массовый прыжок. Тысяча парашютистов на разноцветных парашютах. Загляденье.
Хоронили Катю Михайлову скромно. И скрытно. Хоронили, как подобает хоронить десантников в тылу врага. Без гроба. В шелку парашютном. В неизвестном месте. Нельзя на могиле памятник ставить. Нельзя имени писать. Престиж государства — выше любых индивидуальных жертв. Только крестик на карте. А карту — в надежное место.
Пройдет пятьдесят лет, наступит полный коммунизм на всей земле. Не будет больше границ государственных, все страны сольются в одну великую семью равноправных народов. И тогда вспомним мы тебя, Катя Михайлова. Через пятьдесят лет. Страшно подумать: в 1987 году. И поставим на этом месте величественный тебе памятник. Из гранита. И напишем золотыми буквами:
Ночью Жар-птица не плакала.
Она никогда не плакала. Запер ее Холованов в парашютном ангаре. Предупредил: не показывайся. Принес одеяло, подушку, мыло, полотенце, порошок зубной, щетку, расческу, ведро воды, принес десантных пайков пять коробок. Пошутил:
— Десантник, вооруженный сухим пайком, практически бессмертен.
Не оценила Жар-птица шутку. Он и сам понял: не к месту про бессмертие.
И вот Настя одна в огромном складе. Под сводом мышь крылатая мечется. Луны сияние в окошечке.
Обняла подушку и долго кусала губы. До рассвета. Чтоб не плакать.
И не плакала.
Глава 6
По трамваям московским слухи. По рынкам. По подъездам. Спорит народ. Говорят, что ужасно смешной номер показали на воздушном параде: бросили с самолета девку с парашютом и мешок картошки — тоже с парашютом. Мешок с картошкой разбился, а девка жива-здорова.
Вот хохоту было!
Но не все так говорят. Говорят, две девки было. Одна спаслась, другая разбилась. А мешок картошки заранее придуман был: если что не так, объявить, что мешок разбился. А было их две. Своими глазами видели. Одна-то опытная. Она и спаслась. А другую совсем зеленую приставили. Все хотела отличиться. Допрыгалась.
Положил Холованов на стол товарища Сталина аккуратную стопку листов отпечатанных. Оперативная сводка о московских слухах за неделю. Товарищ Сталин за рабочим столом. Читает. Молчит. Замер Холованов. Каблуки вместе. Носки сверкающих сапог — врозь. Руки по швам. Строевая стойка.
Плохо, когда товарищ Сталин молчит. Еще хуже — когда молчит и сесть не предлагает. Сидит сам, шуршит страницами отчета, про Холованова забыл. Отчет — семь страниц. Потому как неделя — семь дней. 52 оперативные сводки в год. 365 страниц.
Читает товарищ Сталин, прочитанные страницы в сторону откладывает. Первая. Вторая. Третья. Читает товарищ Сталин четвертую страницу, а Холованов знает, о чем Сталин именно в этот момент читает. Легко запомнить, что на каждой странице. Потому как на первой — доминирующий московский слух — о том, что парашютистка разбилась на воздушном параде. И вторая страница — о том же. И третья. И четвертая. И тэ-дэ. Только на каждой странице подробностей фантастических добавляется. В первый и второй день слухи парашютистку по фамилии не называют. С третьего дня выясняется, что по фамилии парашютистка была не то Стрельникова, не то Стрелкова. Москва только о ней и говорит.
К Холованову все слухи стекаются. Специальный отдел материал обрабатывает, отчет готовит, Холованов отчет подписывает и товарищу Сталину — на стол. И рад бы Холованов написать отчет о каких-то других слухах, а парашютистку вскользь помянуть. Не выйдет. Кроме холовановского отчета на сталинском столе — отчет о московских слухах из НКВД. За подписью товарища Ежова. И еще один — из ЦК. За подписью товарища Маленкова. Маленков не знает, что докладывает Ежов. Ежов не знает, что докладывает Маленков. Оба не знают, что докладывает Холованов. В принципе Ежов с Маленковым и все их подчиненные вообще не должны знать, что Холованов и его ребята ту же самую работу делают. А Холованов доступа к отчетам НКВД и ЦК не имеет. И еще кто-то товарищу Сталину докладывает. Помимо Холованова. Помимо ЦК. Помимо НКВД. И все — про парашютистку. Так система придумана, чтоб источники информации были независимы друг от друга. Чтобы не было монополии.
Как Холованову соврать при таком раскладе? Никак не соврешь. На фоне других докладов твое лукавство высветится. Потому все семь страниц холовановского отчета об одном слухе, который Москву переполнил от подземных станций метро до самых звезд кремлевских. (Доложили Холованову утром: вчера трое рабочих чистили красную звезду на Троицкой башне и всё о парашютистке трепались… Не из одного источника информация получена, а сразу из трех независимых источников…)
При такой постановке работы поди обмани.
А товарищ Сталин завершил чтение, сложил листочки стопочкой и тут только вспомнил о человеке в сверкающих сапогах:
— Садитесь, товарищ Холованов.
Сел.
А товарищ Сталин встал. Набил трубку. Долго раскуривал. Раскурил. По кабинету заходил. За спиной Холованова. Как барс в клетке. Не слышно поступи. Мягонько лапы на пол ставит. Холованов его спиной чувствует. Зверя кровожаждущего.