Виктор Ступников – Родная земля (страница 31)

Он поднес пергамент к пламени газовой лампы. Край пергамента обуглился, и дым потянулся к потолку. Чебек наблюдал, как огонь пожирает имя «Михаил Прохоров», линии его уязвимостей, всю хитрую паутину. Он не боялся забыть. Эта карта была уже выжжена в его памяти.

Когда от документа осталась лишь горстка пепла, он стер ее со стола.

Он снова взвел хронограф. Тиканье стало громче, сливаясь с биением его холодного, удовлетворенного сердца.

Впервые за сегодня я остался один. Усевшись удобнее перед камином, я даже немного задремал, убаюкав боль, донимавшую меня все это время.

Но стоило мне только провалиться в сон, пригревшись, как в дверь постучались.

— Это Константин, ваше сиятельство, — раздался голос из-за двери.

— Зайди, — скомандовал я, давая понять, что в этом доме теперь только один хозяин. И, если я позволил ему найти «ключ», это не значит, что ему разрешено что-то большее.

Константин, понуро опустив голову, вошёл и тяжело плюхнулся на кресло напротив. Вряд ли бы он был настолько подавлен, найдя необходимый «ключ».

— Значит, вы его так и не нашли?

— Кто-то его украл…

— Как он хотя бы выглядел, чтобы мы могли дать объявление о пропаже, — усмехнулся я, хотя мне сейчас совершенно было не до смеха.

— Тёмный длинный ключ с навершием в виде двуглавого орла, у которого вырваны глаза.

— Оставь вино и уходи, — не поворачивая головы, приказал Велеславский. — И чтобы нас не беспокоили.

Иван поставил поднос на стол, украдкой взглянув на нож, всё ещё торчавший в столешнице, и почти бегом покинул покои, плотно прикрыв за собой дверь.

Князь медленно налил вино в два бокала.

— Выпьем, господин Зубарев, — Велеславский протянул один бокал немому стражу. Тот взял его тем же безжизненным движением. — За новых союзников. И за старые долги.

Они выпили молча. Князь поморщился, будто глотал не элитный нектар, а уксус. Зубарев опустошил бокал одним движением, не изменившись в лице.

— Байрак потерпел глупое поражение, — начал Велеславский, отставляя бокал. — И теперь он не узнает, что у меня есть… другие инструменты.

Он повернулся и уставился на пламя в камине.

Пламя трепетало, отражаясь в остекленевших глазах Зубарева. Казалось, этот человек не дышал, не моргал, а был лишь холодной, идеальной статуей, выточенной для одной-единственной цели.

— Они все думают, что я играю в шахматы, — тихо произнес Велеславский, не отрывая взгляда от огня. — Пешки, кони, ладьи… Король. Они не понимают, что доска давно сгнила, а фигуры пора сжечь. Я не буду играть по правилам того, кто считает себя королем.

Он резко повернулся к стражу.

— Прохоров верит в предсказания. В судьбу, начертанную звездами. Он ждет, когда комета пройдет над старой крепостью, чтобы начать свое «великое дело». Он думает, что его час близок.

На губах Велеславского появилась узкая, безрадостная улыбка.

— Мы подарим ему комету, господин Зубарев. Только падать она будет не с неба, а со склонов Уральского хребта. И принесет не славу, а такой огонь, от которого не останется даже пепла.

Он подошел к потайной шкатулке, встроенной в резную панель стены, и повернул сложную механическую рукоять. Внутри, на черном бархате, лежал единственный ключ — длинный, из темного металла, с навершием в виде двуглавого орла, у которого вырваны глаза.

— Вот он. Ключ от «Громовержца». Пока Чебек делит трофеи и поит кумысом своих всадников, пока Прохоров шепчет свои заклинания, мы разбудим того, кто спал веками. Они воюют за земли, за троны, за призрачную власть. А мы… — Князь взял ключ, и его пальцы снова озарились бледными электрическими дугами. Металл отозвался глухим гудением. — Мы дадим им богов. Вернее, того, кто богов пожирает.

Зубарев молча склонил голову, принимая ключ. Его пальцы сомкнулись на холодном металле с такой силой, что казалось, он вдавит в него отпечатки кожи.

— Собери караван. Лучших инженеров, землекопов, безмолвных монахов из Скорбного Ордена. Мы отправляемся в горы. И скажи нашим… спонсорам из Трезубой Гильдии, что их инвестиции наконец принесут плоды. Плоды, которые перевернут этот мир.

Глава 17

Эта новость ударила по мне сильнее, чем любая физическая боль.

— Украли? А я думал, что ты спрятал её так, чтобы никто не нашёл. Или ты его просто где-то забыл, старик, а теперь ищешь виноватых?

Старик бессильно развёл руками. Его уверенность, его колдовская мощь, казалось, испарились, оставив лишь дряхлую, испуганную оболочку. — Я спрятал его в тайнике под кухней и запечатал под семью печатями туда вход, скрыв от случайных глаз, но… Чувствую я там… холодный след. Чужой.

— Чужой? — я поднялся с кресла, игнорируя протест мышц. — В деревне, где каждый друг друга знает в лицо, объявился чужак, вскрыл твой тайник и ушел незамеченным? Не верю.

— Он был не из живых, ваше сиятельство, — старик посмотрел на меня своими выцветшими, но всевидящими глазами. — Похож на человека. Двигается как человек. Но внутри… пустота. Та же, что и у Тёмного, только запечатанная в плоть. Безмолвный слуга.

— Встречал я уже одного такого… — воспоминания о Тёмном в образе мальчишки тут же вспыхнули в мозгу. Значит, тот был ни первый и ни последний. Но кто им мог быть тогда?

Я прошелся по кабинету, сжав кулаки. Чёрные прожилки на ладони горели.

— Кто-то должен был им управлять. Навести на нужное место.

Взгляд Константина стал тяжёлым, полным нехороших догадок.

— Управлять им мог только тот, кто знал о ключе. А знали о нём считанные единицы. Я… и твой покойный отец.

Отец. Опять он. Его тень, казалось, нависала над всем этим бардаком. Его долги, его тайны, его наследие, которое вот-вот похоронит нас всех.

— Отец никому не стал бы рассказывать, — отрезал я, но в голосе прозвучала неуверенность. Я сам не знал, на что был способен отец в свои последние дни. Отчаяние делает людей уязвимыми.

— Возможно. Но есть и другой вариант, — Константин наклонился вперед, понизив голос до шепота. — Тот, кому твой отец… должен был. Тот, с кем он заключал сделки до Голдбергов. Ведьмы из Трезубой Гильдии. Или… клан Велеславских.

Велеславские. Старая, хитрая лиса, князь Борис, всегда держался в тени, но его щупальца были везде. У нас с ним были старые счеты из-за спорных земель на границе с Уралом. Если бы он узнал про «Громовержец»…

В дверь снова постучали. Резко, настойчиво.

— Войдите! — бросил я, не скрывая раздражения.

Зима наступила внезапно. Одним днем. Но я подготовил свою деревню по полной программе к этому. К тому же у нас заработал завод по очищению дурмана, а я на своём участке построил ещё три теплицы с рукрецией, потому к матери в помощь пришлось отправить ещё троих деревенских. Безусловно, не за бесплатно. Хотя я и обеспечивал деревню всем необходимым, но у людей всегда имелись свои хобби и увлечения.

Нападения бешеных превратились в единичные случаи, которые пресекались нашими патрулями. Так что жизнь, можно сказать, налаживалась. А мои силы росли, благодаря постоянному притоку очищенного дурмана.

В тот день я, как и обычно, после утреннего обхода, сел разгребать бумаги. Каждый месяц их везли и везли. Одни с просьбами о помощи, другие — с жалобами, а третьи — с приказами. Но и я отправлял в ответ собственные прошения. И одно из них удовлетворили, пообещав наконец-то построить вышку связи рядом с деревней.

От бумаг меня отвлёк стук в дверь. Жёсткий и уверенный.

— Войдите! — привычно скомандовал я.

Дверь распахнулась, и на пороге предстал запорошенный снегом Немиров.

Его лицо было серым от усталости, но глаза горели холодным огнем.

— Ваше сиятельство, тревога. На восточном рубеже… нашли вот это.

Он подошёл и положил передо мной свёрток, перевязанный грубой бечёвкой.

— Если ты решил так от меня избавиться, то ничего не выйдет, — ответил ему, но Немиров только сильнее нахмурился.

— Ваше сиятельство, я надеялся, что мы не будем ворошить прошлое…

Я остановил его словесный понос поднятной рукой. А второй потянул за узелок.

Внутри лежала не бомба и не отрубленная голова, как я на секунду предположил. Там был простой деревянный ящик, а в нём, аккуратно уложенная на грубой шерсти, лежала пара изящных дуэльных пистолетов с перламутровыми рукоятками. Работа мастера, старинные, смертоносные и абсолютно бесполезные против Тёмного. Рядом с ними лежал смятый, но чистый лист бумаги.

Я поднял его. Каллиграфическим, знакомым до тошноты почерком было выведено:

'Миша.

Старые обиды— ржавчина на клинке чести. Предлагаю очистить их огнём. Ты вызвал меня когда-то, но дуэль не состоялась из-за той страшной аварии, в которой погиб твой отец и чудом выжил ты. Исправим эту оплошность. Через семь дней на Старом мосту, где твоя перчатка нагло коснулась моего лица. Свидетели не нужны. Только ты, я и магия.

Твой Борис Велеславский.

p. s. Не явишься — найду твою сестру. Ей ведь нравятся лошади? Подарю ей самого горячего жеребца из моих конюшен. Без головы'.

В кабинете повисла тишина после прочтения письма. Я медленно смял записку в кулаке.