Виктор Ступников – Инженер Империи. Дальний Рубеж (страница 30)
Дверь скрипнула, и на пороге появился Ванька, весь перепачканный сажей, с потухшим взглядом.
— Ваше сиятельство… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Груз разгрузили. Но…
— Но что? — я повернулся к нему, уловив нотку тревоги в его голосе.
— Провизии меньше, чем должно быть. Мешков с мукой не хватает. И сахара тоже.
Я стиснул зубы. Значит, пока мы бились с мертвецами, кто-то успел стащить часть припасов.
— А ты где был?
— Так… Я это…
— Испугался, да? Поджал хвост и спрятался.
Ванька виновато опустил глаза.
— Удержим с жалования, значит, — снисходительно произнёс я и отпустил водителя.
Ванька поспешно ретировался, а я остался один в полумраке усадьбы, глядя на бурлящее зелье. Мысли путались: провизия, частокол, заражённые, воры… Каждый новый день приносил новые проблемы, а ресурсов становилось всё меньше.
Костер в очаге потрескивал, а зелье в котелке густело, приобретая мутно-янтарный оттенок. Я помешивал его длинной деревянной ложкой, механически отсчитывая круги. Голова все еще гудела от последствий дурмана, но хотя бы боль утихла. Доведя зелье до кипения, я, как и обычно, процедил его и лег спать.
Утро встретило меня тяжёлой головной болью и металлическим привкусом на языке — отголоски вчерашней передозировки дурманом. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, резал глаза. Я с трудом поднялся с кровати, каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах. Тело Михаила явно не было готово к таким экстремальным нагрузкам и варварским методам восстановления.
Первым делом я проверил внутренний резерв. Энергии прибавилось — грубый, неотёсанный сгусток силы булькал где-то в глубине, готовый вырваться наружу при первом же приказе.
Спустившись вниз, я застал непривычную тишину. Обычно к этому часу уже слышались голоса слуг, запах еды с кухни. Сегодня дом был пуст и молчалив, словно вымер. Только скрип половиц под ногами нарушал гнетущую тишину.
На кухне на столе я нашёл глиняную кружку с остывшим чаем и лепёшку, аккуратно накрытую чистым полотном. Рядом лежала записка, нацарапанная рукой Маши: «Все ушли помогать с ранеными и разбирать завалы. Береги себя. М.»
Разбирать завалы… Значит, последствия ночной атаки были серьёзнее, чем мне показалось в темноте. Я быстро проглотил лепёшку, запивая её горьковатым чаем, и вышел на улицу, готовый к худшему.
Картина, открывшаяся мне, была мрачной, но не безнадёжной. Мужики под руководством Петра, бледного и всё ещё держащегося за бок, уже вовсю работали. Они растаскивали обугленные брёвна старого частокола, сгружали их в телеги. Женщины и подростки носили воду, оттирая чёрную сажу с уцелевших стен домов, ближайших к месту прорыва.
Воздух пах гарью, смертью и… решимостью. Не было паники, не было стонов. Была тяжёлая, сосредоточенная работа. Эти люди уже видели ад у своего порога и не сломались.
— Ваше сиятельство! — Пётр, заметив меня, бросил лопату и быстро, стараясь скрыть хромоту, подошёл. — Как вы? Вчера вы выглядели…
— Жив, — отрезал я, экономя силы. — Доклад.
Пётр кивнул, переходя на деловой тон: — Трое заражённых в амбаре. Фекла с ними, говорит, состояние тяжёлое, но стабильное. Ваш отвар помог, яды дальше не пошли. Ждём фельдшера, Ванька уж должен был вернуться. Я мысленно посчитал время. Да, если выехал на рассвете, то к полудню должен быть тут.
— Потери за ночь?
— Никто не погиб. Раненых, кроме заражённых, человек десять — ушибы, порезы, ожоги. Все уже перевязаны. Худшее — это… — он мотнул головой в сторону сгоревших запасов. — Пока не всё подсчитали, но муки и круп недосчитываемся. Сахара тоже.
Я об этом уже знал, так что новостью это не было.
— Ладно. Сначала — защита. Потом — воришки, — твёрдо сказал я. — Камень. Нужно начинать сегодня же.
— Так точно, — Пётр кивнул. — Мужики готовы. Только… как до карьера добираться? После вчерашнего народ боится в лес соваться.
Он был прав. Отправлять людей в чащу, где могли прятаться остатки стаи или новые твари, было самоубийством.
— Никуда мы не поедем, — огорошил я его. — Карьер придёт к нам.
Пётр смотрел на меня, не понимая.
— Собери человек пять самых крепких и бесстрашных. С топорами, ломами и тачками. Мы идём на свалку.
— На свалку? — переспросил он, окончательно сбитый с толку.
— Ты сказал, что половина дворов пустует. Значит, есть брошенные дома, сараи, развалины. Всё, что можно разобрать на камни — идёт в дело. Кирпич, булыжник, фундаменты… Всё!
Идея была проста и гениальна в своём варварском прагматизме. У нас не было времени ждать, пока привезут щебень из карьера. Мы возьмём то, что есть под рукой. Мы разорим мёртвое, чтобы защитить живое.
Петру понадобилась секунда, чтобы осознать масштаб затеи. Затем его лицо озарилось дикой, почти безумной ухмылкой.
— Будет сделано, ваше сиятельство! — он развернулся и побежал к группе мужиков, что чистили дорогу, уже крича команды.
Через полчаса наша своеобразная «бригада» была готова. Шестеро мужиков, включая Ермолая и Федота, смотрели на меня со смесью страха и азарта. В их руках были ломы, кувалды и пустые тачки.
— Наша цель — старая кузница на отшибе, — объявил я. — Она стоит заброшенной с прошлого года, как мне известно. Разбираем до основания. Каждый кирпич — на стену. Всё, что не подходит — в отвал. Понятно?
Мужики утвердительно загудели. Идея крушить что-то большое и ненужное пришлась им по душе — отличный способ выплеснуть накопившийся после ночного кошмара стресс.
Мы двинулись по деревне, привлекая недоумённые взгляды. Подойдя к полуразрушенной кузнице, я первым взмахнул ломом.
— Ломай! — скомандовал я, и железо со скрежетом впилось в старую кладку.
Работа закипела. Мужики, вдохновлённые моим примером, с рёвом набросились на здание. Сначала кирпичи поддавались с трудом, но потом, по мере разрушения связующего раствора, посыпались один за другим. Скоро заработал конвейер: одни ломали, другие грузили кирпичи в тачки, третьи отвозили их к месту будущей стены…
Я работал наравне со всеми, чувствуя, как грубая энергия дурмана понемногу усмиряется, находя выход в физическом труде. Лом в руках становился продолжением тела, каждый удар отдавался в плечах.
К полудню от кузницы остался лишь развороченный фундамент и груда битого кирпича. Но несколько тачек целого, годного камня уже стояли у начала улицы.
Мы уже собирались перейти к следующему объекту, когда послышался знакомый треск мотора. Из-за поворота вынырнула наша машина. Она резко остановилась, и из неё выскочил запыхавшийся Ванька.
— Ваше сиятельство! — его глаза были полны ужаса. — В городе… в городе бунт!
Я опустил лом, с чувством облегчения глядя на фельдшера, который уже ковылял к амбару с заражёнными. Новости Ваньки могли подождать.
— Потом, — коротко бросил я ему. — Помоги разгрузить доктора. Пётр! Проводи Семёна Игнатьевича к больным!
Пока фельдшер занимался своим делом, я заставил Ваньку присоединиться к нашей разрушительной бригаде. Мы принялись за старый амбар, что стоял по соседству. Звон ломов, скрежет камня и тяжёлое дыхание рабочих — вот что было сейчас важнее городских сплетен.
Только к вечеру, когда мы, покрытые пылью и потом, сделали перерыв, я подозвал к себе Ваньку.
— Ну, рассказывай. Что за бунт?
Ванька, осушая кружку с водой, закашлялся.
— Да там, ваше сиятельство, всё вверх дном! Цены на хлеб взлетели до небес. Очереди за мукой — с драками. А воевода… — он понизил голос. — Воевода сбежал! Говорят, ночью, забрав казну. Теперь у власти какой-то купеческий совет, а народ буянит. Громит лавки, кто побогаче…
Я молча слушал, и кусок хлеба в моей руке стал вдруг безвкусным. Распад. Империя трещала по швам, начиная с окраин. Без закона, без власти, без поставок… Наша деревня оставалась один на один с голодом, тьмой и своими демонами.
Город больше не был для нас спасением. Он сам стал частью хаоса.
В этот момент из амбара вышел Семён Игнатьевич. Он вытирал руки тряпкой, лицо его было серьёзным.
— Ну что? — спросил я, отбрасывая прочь мрачные мысли о городе.
— Живут, — фельдшер тяжело вздохнул. — Рука того парня… пришлось отнять. Гангрена. Остальным повезло больше — очистил раны, дал укрепляющего. Но ослаблены сильно. Выживут — будут месяца два восстанавливаться.
Отнять руку… Калека в деревне — это лишний рот. Но это был лучший из худших исходов.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Ванька, расплатись с Семёном Игнатьевичем. Двойной платой. И проводи до города.
— До города я и сам доберусь, — фельдшер мрачно усмехнулся. — А плату… — он посмотрел на груды битого кирпича, на усталые лица мужиков, — вы мне потом отдадите. Когда выстоите. Вижу, вам сейчас каждый рубль на счету.
Он кивнул мне, взял свой саквояж и побрёл по дороге из деревни, одинокая, сгорбленная фигура на фоне заката.
Его слова «когда выстоите» повисли в воздухе, звуча как вызов.
Я обернулся к своим людям. Они сидели на земле, усталые, но не сломленные. Они видели тот же закат, слышали те же новости.
— Ну что? — крикнул я им, поднимая лом. — На сегодня хватит?